Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов

А где псаломщик? В каждой порядочной церкви хоть старушка какая у свечного ящика сидит, да торговлю ведёт. А тут — никого. Хотя постой-ка… Ба! Да вот же он, отец Герман! Вижу в окошко — тащит во дворе бочку, литров, эдак, на двадцать. Весь в поту, ряса задралась, но сам доволен — видно, доброе дело делает.

— Дозволь помочь, батюшка, — кланяюсь я, выходя во двор. — Что там у тебя?

— Вернулся? Молодец, молодец, — отозвался отец Герман, ставя бочку на землю и переводя дух. — Да сам я, сам, кагор церковный унесу. Подальше поставишь — поближе возьмёшь, — философски изрёк он, вновь подхватывая свою ношу.

Мешать служителю церкви прятать алкоголь мы, разумеется, не стали. Батюшка крепкий, плечистый — что ему те двадцать кило? Справится и без мирской помощи.

— Уважил ты меня, ох уважил… — протянул отец Герман, разглядывая подарок с видом знатока. — Икона-то московского письма, добротно сделана, не стыдно и в приходскую опись внести, и на видное место в храме поставить.

Он осторожно провёл рукой по резной раме, кивнул одобрительно и добавил:

— И покровцы с воздухом хороши! Шитьё тонкое, нить ровная. У московских белошвеек заказывал, али сам через купца достал?

Немного про подарок, за который я отдал белошвейкам аж тридцать рублей ассигнациями. Покровцы — это два небольших квадратных платка, которыми во время литургии покрывают потир — то есть чашу с вином, и дискос — блюдо, на котором лежат частицы просфор, приготовленные к причащению. Символизируют они пелены Христовы.

Кресты на покровцах вышиты золотом, ткань — бархат да парча, галун широкий — всё как положено. Подарить храму такие — дело благочестивое. Так мне «продаваны» этих изделий в уши напели, и, вижу теперь, не соврали.

А воздух, или «покров великий», — это большой покров, которым во время службы накрывают и потир, и дискос вместе, поверх покровцов. Его раскладывают во время Великого входа, потом покрывают им святыни до причащения. Символизирует Божию благодать и тот камень, которым был закрыт гроб Господень.

У нас, конечно, всё это есть, но не столь нарядное, как-то, что я теперь батюшке преподношу.

— А ты ведь про Ивана уж слыхал? — спросил батюшка, разглядывая прочие подарки, что я вытаскивал из сумки.

Потратился, думаю, не зря. Отец Герман — человек полезный: и советом поможет, и связи нужные имеет, и не только с духовенством. А сейчас, что ни говори, такие знакомства дороже золота.

Глава 12

— Что ушёл из дома с деньгами? Да, знаю, — вздохнул я. — Думаю днями поехать в город, подать в розыск.

— Не спеши в город, — неожиданно сказал отец Герман, переглянувшись со мной и кивнув в сторону Ермолая, что стоял рядом, старательно крестясь. — Нам бы лучше с глазу на глаз потолковать…

— Прогуляйся пока, — велю я отставнику, решив не спорить. Мало ли что сейчас услышу про Ивана… А вдруг мой поп его грохнул, к примеру?

— Не стоило столько подарков вести, — бурчит Герман себе под нос и, подхватывая свертки, несёт их куда-то вглубь церкви.

А там, кроме прочего, ещё и сахарная голова с китайским чаем — тоже удовольствие не из дешёвых, по два рубля за штуку. Столько нынче хорошие кожаные сапоги стоят! Ну да ладно, не пропаду.

К тому же взял буквари, точнее — «Букварь, или начальное учение детям», изданный при Святейшем Синоде. Полистал — основа церковнославянская, всё, как положено: аз, буки, веди… Азбука двойная — и славянская, и гражданская. Дальше идёт слоговая таблица — «ба, бо, бу, бе, би…». Потом простые слова: «Бог», «Дом», «Река». Ну и, разумеется, молитвы — куда ж без них: «Отче наш», «Богородице Дево», «Символ веры» и другие.

Для завлечения туда ещё вставили короткие поучения и отрывки из Псалтири. Стоил такой букварь двадцать копеек, но имелись и подороже. Я взял пяток дешёвых, плюс ещё два букваря Ивана Соколова, свежего, 1825 года, издания — «Для детей дворян и разночинцев». Те уже посолиднее: в кожаном переплёте, с гладкой бумагой и яркими картинками. Стоил каждый рубль серебром, зато подарок что надо — вдруг в гости поеду к кому из соседей-помещиков? И содержание там другое — ни тебе молитв, ни псалмов, а сплошь патриотические поучения: «О любви к Отечеству», «О благочестии», «О пользе трудолюбия».

— Ну, так что Иван? — спрашиваю я, с любопытством оглядывая поповский закуток.

Уютное местечко, почти как кабинет — облачения аккуратно развешаны, книги стопочкой сложены, в углу лампадка теплится. Рядом портретик какой-то миловидной барышни висит. Попадья в молодости, наверное. Вот уж не думал, что Герман сентиментален.

— Ведомо мне, где он, — ответил священник. — Заходил перед тем, как уехать. Просил тебе записку передать, ну и на словах… На вот, прочти для начала.

И он протянул мне сложенный треугольником пожелтевший листок бумаги. Разворачиваю, читаю:

'Прасти мя, Господи, раба грешного!

Прасти и ты, Алексей, свет наш Алексеевич!

Хочу откупиться на волю семьёй.

Рискну всем КАПИТАЛОМ.

Не поминай лихом!

Аминь.'

Опупеваю. Что значит — «выкупиться»? Это как вообще понимать? Даст мне денег — и свободен? Или останется жить на моей земле, но уже, стало быть, как вольноподданный? А земля чья тогда будет?

Память Алексея где-то в глубине зашевелилась: да, что-то такое бывало… но нечасто. Чтобы крепостной сам себя да семью выкупил — нужны ж немалые деньги! А у кого они из крестьян сейчас есть?

— Что ещё скажешь, батюшка? — смотрю на Германа, надеясь на пояснения. — Сколько ему денег надо и куда он лезет рисковать?

— Денег надо изрядно. Мало того, что тебе заплатить за выкуп, а ты и загнуть можешь, так он ещё то ли заводик какой-то хочет в Буе ставить, то ли вообще в купцы податься. А там даже для третьей гильдии капитал в пятьсот рублев серебром — взнос в гильдию, да на товар средства надобны. Опять же дом в Буе купить… — рассуждает настоятель храма.

— А сколько сейчас берут за выкуп, и как это вообще делается? — интересуюсь я.

— Как делается?.. — Герман почесал бороду. — Всё просто: пишешь прошение в уездное правление — мол, имею желание отпустить крестьянина такого-то за выкуп в столько-то рублей, прошу утвердить. К прошению прилагаешь:

— расписку о получении денег;