Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Что, как урожай ныне? — спрашиваю, и сам понимаю: спрашиваю не из любопытства, а чтобы тётка постояла, отдышалась. Не изжил, значит, до конца человечность-то.

Крестьянка сперва оживлённо стала хвалить урожай — мол, рожь уродилась густая, овёс поспел, пшеничка хороша. Потом, словно спохватившись, осекается и начинает жалиться: того, дескать, не хватает, это не уродилось, дождей мало, скотина хворала. Видно, ругает себя в уме за лишний трёп. Ведь очевидно, что перед хозяином лучше не хвастаться, а прибедняться. А то вдруг барин решит, что его селяне живут хорошо, и подкинет им ещё оброку.

Погодка выдалась тёплая, лишь с запада тучки подступают — дождик, похоже, собирается. Переждать его негде — не у селянки же под навесом стоять, — потому тороплюсь домой. Но всё равно крупные капли успевают промочить плечи и шляпу.

— Лёшенька, не намок? — заботливо встречает меня Матрёна.

К обеду у нас утка в яблоках. Они, правда, кислые ещё, недозрели, зато в утке — самое то. В предвкушении обеда решаю вовлечь в свой новый бизнес ещё одного ценного специалиста.

— Фросю позови ко мне, — приказываю Матрёне.

Сам иду в свою комнату. Комната у меня угловая, в доме самая видовая: окна прямо на огород смотрят.

— Что там маменька? — участливо интересуюсь я у крепостной, усаживаясь в кресло.

Фрося молча приседает и вдруг начинает стягивать с меня сапоги. Я уже открыл рот, чтобы возмутиться, но вовремя спохватился: барину положено принимать заботу с достоинством. Давлю протест и сижу, наблюдая за девицей. Вижу, ей явно неловко от моего ощупывающего взгляда.

— Хворает, барин, — тихо говорит Фрося. — Хочу, если позволишь, сбегать, глянуть, как она… Тятя нынче хоть и дома, да за матушкой мне сподручней ухаживать, — подняла на меня она глаза. — Отпустишь ли?

— Вот смотри, что хочу тебе поручить, — говорю я и достаю лист бумаги, табак и ту самую заветную палку.

Фрося стоит, смотрит с любопытством, потом берёт бумагу — и пошло дело. Ловкая девка! Крутит быстро, ровно, будто всю жизнь этим занималась. Проворные, тонкие пальцы мелькают, как у портнихи за работой.

— Молодец! — хвалю я. — Да иди, конечно, к матери. Но вот, возьми-ка на пробу отцу, — протягиваю пяток папирос. — Пусть скажет, как дымок.

Девушка, тихонько засмеявшись, сунула папиросы в передник и поклонилась неловко, по-бабьи:

— Спасибо, барин, передам.

После обеда — а утка, надо признать, удалась на славу — вернулась промокшая Фрося. Тонкое платье прилипло к телу, став от дождя почти прозрачным. Я, как ни старался отвести взгляд, ничего не выходило — глаза сами, предатели, возвращались туда, куда не следует.

— Ну что, как папироски? — спрашиваю, чтобы хоть как-то сгладить момент.

— Дюже ему понравились! — оживилась она. — И табак хорош, барский! Велел спасибо сказывать, да в ноги кланяться.

— Что удобно, да? — радуюсь я. — Не надо в трубку табак набивать — поджёг и сидишь, дым пускаешь.

Фрося моргнула, явно смутившись:

— В трубку?.. Так тятя как раз и высыпал всё в трубку…

Я закатил глаза.

— Тьфу ты, сиволапый умник! — вздыхаю. — Ладно, идём, покажу, как курить папироски надобно.

Ермолай вернулся лишь к вечеру — мокрый и весь на взводе, видно, новости привёз. Едва коня пристроил, уж просится на приём.

— Шибко промок? — участливо спрашиваю я.

— Да нет, краешком только задело, — отмахивается он. — Твои поля и вовсе сухие, дождь мимо прошёл. Овёс убирать пора, пока погоды стоят, я прослежу. А вот то, что в лесу творится, — это отдельно обскажу.

— Рубит кто? Или какой убыток приключился? — спрашиваю с тревогой.

— Нет, с тем порядок, — отвечает он. — Разве что… крестьянам бы дозволить в лесу грибы, ягоды да травы собирать. Они и так шастают, только воровским способом, а ведь одно дело тайком, другое — с дозволения. Если долю нам отдавать станут — треть, скажем, от всего добытого, — и им польза, и нам доход. Бабы да мальцы рады будут при деле быть… Но я, барин, про другое хотел потолковать.

— Завтра в церкви, после службы, и объявим, — согласно киваю я.

Крапива, подорожник, душица растут каждый год, к осени всё равно пожухнут. Ягоды — то же самое. Пусть уж польза будет людям. Лешка, пока пил, за этим, видно, не следил, и мои пейзане, думаю, этим пользовались. Теперь, видя, что барин переменился, скорее всего, присматриваются, выжидают. А время-то идёт. Так что пусть собирают. Даже телегу им дам, чтоб на ярмарку дары лесные возили. Когда там ближайшая?..

Ермолай кашлянул и, понизив голос, продолжил:

— Жилец у тебя завёлся в лесу. Вроде твои это земли, да точно твои!

— Жилец? — насторожился я. — Это кто ж такой? Тать? Беглый? Сказывай!

— Нет, не тать, — качает головой Ермолай. — Высмотрел я его. Есть у меня умения, — самодовольно добавил он. — В землянке живёт. Думал, беспоповец какой, ан нет — почти благородный человек, пачпорт имеется. Как припёр я его к сосне, так он сразу и показал его мне. Бывший коллежский секретарь, ваше благородие Костров Сергей Юрьевич! Архивариус из Галича, в отставке ныне. Сорок восемь лет ему от роду.

— Почти дворянин, значит, — задумчиво протянул я. — И в отставку вышел, не стал дотягивать до титулярного советника… любопытно. Какого же чёрта он у меня делает? Что узнал? Не тронулся ли умом?

— С умом у него всё ладно, — отмахнулся Ермолай. — Нам занять… эээ, мне занять может, — поспешно поправился он. — Видишь ли, у тебя там болота, и рядом с болотом в леску…

Глава 14

— Источник минеральный! Горячий ключ! Пробовал я эту воду — хороша! Не Сельтерская, чтоб пить — тухлыми яйцами отдаёт, — но дюже целебна. В Горячих Водах, когда стоял наш полк на Кавказе, один полковник такой лечился. Говорил, помогает. А уж он болел — будь здоров, как болел!

Новость меня откровенно ошарашила. Наша семья, между прочим, тут лет двести уже обитает, и ни о каком «ключе» — ни слуху, ни духу. Может, конечно, он недавно на свет пробился — мало ли, какие там процессы в недрах идут, я ж не геолог, чтобы знать.

А если серьёзно…