Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов

— подпись старосты и двух свидетелей.

— Ну а уж подтвердить — я могу. Или мой псаломщик, али кто из благонадёжных прихожан. Всё по закону.

— Бумаги потом идут в губернское правление, — продолжил поп. — Там проверяют: не подлежит ли крестьянин рекрутской повинности, нет ли долгов у помещика, не числится ли за тем каких споров или тяжб. Если всё чисто — утверждают, и крестьянин становится вольным человеком, с паспортом и отметкой в книге.

— То есть это я просить должен? — уточнил я.

— И просить и подать платить, — подтвердил Герман и процитировал:

— «Владелец может отпускать крестьян на волю, но с дозволения губернского начальства и при внесении пошлины в казну».

Оказалось, что есть такой указ — о «вольных хлебопашцах». Да и прежде, в «Жалованной грамоте дворянству», подобная вольность значилась: коли барин захочет, может отпустить крестьянина с землёй, за выкуп, конечно.

По деньгам выходит занятно. Например, в соседнем приходе кузнец выкупился с семьёй за семьсот сорок рублей ассигнациями; другой, тоже кузнец, но помельче — за три сотни серебром. А так нынче цена колеблется: от двухсот с полтиной за простого мужика до тысячи с лишком, а то и полутора — если мастер какой, да ещё с домом и землёй под ним.

Плюс расходы разные — вот и вырисовывается сумма нешуточная. По моим прикидкам, Ивану надо до трёх тысяч, а у него только тысяча, если верить словам уже, уверен, выпоротого дома болтливого мальца. Ну, полторы тысячи — конечно, перебор… А вот тысяча… Да черт с ним! Дом отдам его же. Пусть там живет, например, старший сын, когда женится. Мелких да жену с Иваном отпущу, так и быть.

— А чего ж он никому не сказал-то? — удивляюсь я.

— Мне сказал. Не на исповеди, не думай. Вот и тебе записку начертал… Как же не сказал?

— Ну, хоть жену-то мог бы предупредить, — не унимаюсь я.

— Бабу? — усмехнулся священник. — А её на что? К тому же, бывало, она и поколачивала Ивана — норов больно крут! Да и не отпустила бы его на реку точно!

— С этого момента поподробнее? Что он там затеял? — заинтересовался я.

— Да всё просто, — охотно отвечает Герман. — Юфть красную сапожную повёз продавать. Покупали тут полгода её, по ярмаркам собирали. Барку с сыном наняли, я им даже помог счёт вести — чтоб не обсчитались. Должно выйти прибыли самое малое вдвое, а то и втрое больше трат, если на обратном пути астраханской соли захватят. Рублей семьсот серебром, может и больше… с Божьей помощью, конечно.

— Погоди, ты сказал с сыном? Так и он сбёг? — понял я причину отсутствия старшего на допросе.

— Не сбег, а ранее выехал на промысел в Кострому. Сам же разрешаешь им на отходы ездить. А там к Ивану присоединится.

«А поп, выходит, всё знал — и про сына, и про их намерения. Ещё и считать помогал… Только я, барин, в неведении!» — в раздражении подумал я.

— Да как он посмел, без моего дозволения! — вскипел я. — Ни отпускную грамоту, ни расписку ему ведь не давал!

— Случай уж больно удобный подвернулся. Он скупал кожи, пока не набрал на барку, в долги залез… Я говаривал ему — жди, барин приедет, даст разрешение! Но ить, вишь как… Потому и прощения у тебя просит.

— И чё делать? — чешу репу я.

— Размышляю так: если с прибылью вернётся — простить, нет — так розог обоим, — учит Герман.

— Розги — само собой… — протянул я, обдумывая ситуацию.

— Да отпусти ты их, деньги тебе не лишние. А за оброк — поди ещё получишь, — даёт дельный совет священник.

— Ладно, раз советуешь… я, кстати, сам хотел Тимохе вольную дать.

— Вот что зря, то зря, — качает головой Герман. — Вижу, сроднился ты с ним после того случая, когда он тебя, считай, чуть не угробил. Странное, конечно, дело, но твоя воля. Хочешь дать вольную — давай. Только тогда уж не выборочно, а зараз всех проси освободить.

— Это почему? — спрашиваю, чертыхаясь про себя. Как не скрывал, а перемены в моём отношении к Тимохе заметили все, кому не лень. Только вот спрашивать решаются не многие.

— А потому, — объясняет всезнающий Герман, — что наш губернатор не жалует, когда одно за одним прошения о вольных подают. Да и сам государь император иной раз отказывает. Мол, не к чему чернь баловать — свобода, дескать, к бунту ведёт. Иван — другое дело. Он мужик обстоятельный, толковый. От него и тебе польза, и казне прок.

«И тебе, поди, чего посулили…» — думаю я, глядя на Германа, но вслух не говорю — человека обижать не к чему.

— А Тимоха… — протянул батюшка, — от него толку никогда особого не было. Разве что к коням подход знает, да к бабам.

«Ха! Не шибко-то Тимоха, похоже, переменился! И тогда, и сейчас с конями и бабами ладит. И дерзок был, и дерзок остался. Один и тот же психотип, хоть попаданца возьми, хоть донора — оболочка новая, а суть прежняя», — умничаю я про себя.

Дома чистота и порядок. Мирон уже проспался и, бросая на меня виноватые взгляды, проявляет неслыханное трудолюбие: колет дрова, воду носит, мусор в яму таскает. Ну-ну, всё равно ему быть битому. Бухать можно, да вот попадаться барину в первый же день… общество не поймет, если не накажу.

— Что там дома? Как жена? — спрашиваю я Тимоху, который объявился после ужина, довольный, сытый и с видом человека, у которого всё в жизни наладилось.

— Да как подарки стал доставать — ей да ребятне, — улыбается он, — такая ласка сделалась! Хоть и потаскана она, и брюхата, а как глянула благодарно — тут я и не устоял. Всё-таки семейные ценности, знаешь ли…

— Знаю, — обрываю я «примерного семьянина». — А ты в курсе, что Иван-то не пропал вовсе? Он с коммерцией в Нижний поплыл. Выкупиться хочет, шельма. Рублей так с тысячу ассигнациями с него хочу взять…

— Нормально за четверых, — рассудительно кивает Тимоха. — Старшего не отпускай, работящий он у него: и пашет, и сеет, и по дому всё делает. Повезёт Фёкле,