Фартовый - Дмитрий Шимохин

— Вот-вот. — Я жестко улыбнулся. — Иди, Кот. Это приказ. Ты наказан, помнишь? Отрабатывай. Спросишь про тридцать рублей. Скажешь — от Доброжелателя.

Кот постоял еще секунду, буравя меня взглядом. Он все понял. Денег ему не дадут. Его посылают, чтобы получить отказ и оплеухи.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Схожу. Но если меня там повяжут. Спасайте.

— Не повяжут, — спокойно ответил я. — Кишка тонка у них. Давай вали. Мы смотрим.

Кот поправил картуз, одернул свой кургузый пиджачок, напустил на себя развязный вид и двинулся через дорогу. Шел он, бурча под нос проклятия, прекрасно понимая: вместо червонцев ему сейчас отсыплют насмешек, а то и тумаков.

Мы со Спицей и Упырем отошли чуть в тень подворотни, откуда витрина была как на ладони.

— Смотри, заходит, — шепнул Спица, когда Кот, толкнув тяжелую дверь, скрылся в недрах магазина. — Ох, сейчас крику будет…

— Наблюдаем, — коротко бросил я.

Ждать пришлось недолго. Минут пять, не больше.

Дверь магазина моды распахнулась от удара. На пороге показался приказчик в жилетке, держащий нашего дипломата за шкирку, как нашкодившего щенка.

— Р-раус! — гаркнул приказчик на всю улицу. — Швайне! Чтоб духу твоего здесь не было!

Следом за криком последовал пинок — хороший такой, смачный. Как говорится, от души. Кот, не удержав равновесия, кубарем полетел с крыльца прямо в грязную лужу, которая растеклась у самой бровки тротуара.

Шлеп!

Брызги полетели во все стороны, пачкая прохожих. Какая-то дама взвизгнула, прикрываясь зонтиком.

Приказчик, довольный произведенным эффектом, отряхнул ладони, плюнул в сторону поверженного врага и с чувством выполненного долга захлопнул дубовую дверь.

Кот сидел в грязи секунды три, ошалело моргая. Картуз его сбился набекрень, куртка была перемазана жирной петербургской жижей, а на лице расплывалось красное пятно — видимо, перед полетом ему еще и оплеуху отвесили.

Он медленно поднялся, потирая ушибленный зад. Огляделся, увидел, что на него пялятся зеваки, и со злостью сплюнул под ноги.

— Уроды… — прошипел он, хотя нам в подворотне слышно не было, но по губам читалось отчетливо.

Он развернулся к сияющей витрине и погрозил кулаком. Яростно, от души. Потом, прихрамывая и отряхиваясь на ходу, поплелся в нашу сторону.

Когда он нырнул в спасительную тень арки, вид у него был такой, что хоть сейчас на плакат «Жертвы царизма» вешай. Мокрый, грязный, злой как черт. И шипел он натурально, как рассерженный кошак, которому на хвост наступили.

— Ну? — спросил я спокойно, не убирая ухмылки. — Как прошел раут? Чаем не напоили?

— Напоили… — огрызнулся Кот, вытирая грязь со щеки рукавом, отчего только размазал ее еще больше. — Дерьмом они меня напоили.

Он зло зыркнул на Спицу, будто это тот виноват.

— Захожу я, значит, — начал рассказывать Кот, дрожа от бешенства. — Вежливо так, картуз снял. Подхожу к прилавку. Там эта… фрау. Сидит важная, как гусыня, в кружевах вся. И морда у нее такая… кирпича просит.

— Амалия Готлибовна, — пискнул Спица.

— Да хоть черт в юбке! Я ей говорю: «Здрасьте, ваше благородие. Я от Доброжелателя. Насчет письмеца, что вы утром получили. Не будет ли, мол, ответа или передачи какой?»

— А она? — спросил Упырь.

— А она как побагровеет! Глаза вылупила. «Ах ты, — визжит, — дрянь уличная! Побирушка! Ты еще и денег просить пришел⁈ Да я вас всех в тюрьме сгною! В Сибирь по этапу пущу!»

Кот передразнил визгливый женский голос, скривившись.

— И мужу своему орет: «Готлиб! Готлиб! Зови полицию! Это они! Вымогатели!» Выскочил этот Готлиб, толстый такой, усы как у таракана. И два приказчика с ним.

— И что?

— Что-что… — Кот потер ноющую скулу. — Готлиб начал ногами топать, орать, что он честный купец и на такую дешевку не купится. «Тридцать рублей⁈ — орет. — Да я эти деньги лучше городовому дам, чтоб он вас перевешал! Вон отсюда, шваль!» Ну и дали команду своим холуям. Один меня за шкирку, другой по уху съездил… И выкинули.

Кот сплюнул кровью. Видимо, губу ему тоже разбили.

— Смеялись они, Пришлый. Ржали, как кони, пока меня метелили. Защитнички, говорят. От пожара спасут. Ага. Сказали, если еще раз сунемся — ноги переломают.

Я слушал внимательно, кивая каждому слову. Все шло по сценарию. Клиент проявил агрессию, отказался от крыши и применил насилие к парламентеру.

— Значит, смеялись… — задумчиво протянул я. — И платить отказались наотрез. И угрожали.

— Отказались! — рявкнул Кот. — Еще и добавили, что письмом нашим подтереться могут!

— Ну, это они зря. — Я похлопал Кота по грязному плечу. — Не кипятись. Ты все сделал правильно. Свою порцию получил, и теперь у нас руки развязаны.

Я повернулся к Упырю, который стоял, сжимая в кармане свинцовые шарики. В его бесцветных глазах не было ни жалости к Коту, ни злости. Только холодное ожидание работы.

— Ну вот. — Я усмехнулся. — Раз они письмо не поняли, придется переходить к наглядной агитации. Упырь, твой выход.

Кот перестал отряхиваться и поднял на меня глаза. В них полыхнула мстительная радость.

— Сейчас? — спросил он.

— Прямо сейчас. Пока они там победу празднуют и чай пьют с кренделями. Испортим им аппетит.

Глава 9

Глава 9

Интерлюдия

В магазине «Моды» на Невском проспекте царила благостная, пахнущая дорогими духами и деньгами суета.

Амалия Готлибовна, поправив кружевной воротничок, величественно плыла между прилавками, одаряя постоянных клиенток благосклонными улыбками. Торговля сегодня шла бойко. Дамы, прячась от сырой петербургской осени, охотно скупали французские ленты, страусиные перья и бархатные ридикюли.

Где-то в подсобке возился Готлиб, пересчитывая вчерашнюю выручку. Приказчики, вышколенные и расторопные, порхали вокруг покупательниц, рассыпаясь в любезностях.

Настроение у фрау Амалии было превосходное. Его не испортил даже утренний инцидент с тем грязным оборванцем. Наоборот, он лишь вселил в нее уверенность в себе и ее служащих. Как ловко Петер спустил этого щенка с лестницы! Как смешно тот плюхнулся в лужу!

«Тридцать рублей… — фыркнула она про себя, поправляя на полке шляпку с вуалью. — Наглые побирушки. Думают, если написали каракули на бумажке, я дрожать буду? Пфуй! Да я здесь хозяйка! Я!»

Она бросила взгляд на огромную цельную витрину, выходящую на проспект. Сквозь чистое, как слеза, стекло было видно серую улицу, экипажи и мокнущих прохожих. А здесь,