Фартовый - Дмитрий Шимохин

— Ах, мадам, этот цвет вам удивительно к лицу! — проворковала она полной даме, примерявшей боа. — Шарман!

Дама зарделась от удовольствия и потянулась к кошельку.

И в этот момент мир раскололся.

Сначала раздался резкий, сухой звук. Чпок! Будто кто-то с силой ударил кнутом.

Почти одновременно с этим звуком в центре огромной витрины прямо на уровне глаз появилась белая звездочка. От нее, как лучи, побежали змеящиеся трещины. А на паркет, звякнув, упал тяжелый свинцовый шарик, прокатившийся прямо к ногам оторопевшей покупательницы.

— Was ist das? — пролепетала Амалия, застыв с открытым ртом.

В магазине повисла тишина. Приказчик замер с рулоном ткани в руках. Дамы испуганно обернулись к окну.

Никто не успел ничего понять. Через секунду, когда Амалия только набирала воздух в грудь, чтобы возмутиться, прилетел второй снаряд.

На этот раз удар пришелся чуть ниже, в то место, где стекло уже дало слабину.

ХРЯСЬ!

Случилось нечто невообразимое. Огромное, дорогое полотно витрины, гордость магазина, не выдержало. Оно на мгновение выгнулось внутрь, а затем с чудовищным, напоминающим обвал грохотом рухнуло на пол, разлетаясь на тысячи сверкающих кинжалов.

Осколки брызнули во все стороны, рассекая шелк и бархат, царапая лакированные прилавки.

— А-а-а-а! — истошно завизжала полная дама, бросая боа и в ужасе прикрываясь руками.

Хаос накрыл «Моды» мгновенно. Покупательницы с визгом бросились врассыпную. Приказчики пригнули головы, спасаясь от стеклянного дождя.

В проем, где только что было стекло, ворвался холодный, сырой ветер с улицы, неся с собой шум Невского проспекта и запах конского навоза.

Амалия Готлибовна стояла посреди этого разгрома, и лицо ее стремительно меняло цвет: от мертвенно-бледного до багрового.

Шок сменился осознанием. Потом — ужасом. А затем — диким, неконтролируемым бешенством.

— Полиция!!! — взвизгнула она так, что заложило уши. — Готлиб!!! Нас убивают!!!

Из подсобки, спотыкаясь и роняя счеты, выбежал перепуганный муж, но было уже поздно. Ветер гулял по магазину, трепля кружева, а на полу среди осколков лежали два свинцовых шарика.

* * *

На другой стороне Невского, в тени глубокой подворотни, мы стояли вчетвером, с удовольствием прислушиваясь к звону стекла.

Упырь медленно опускал рогатку. Его глаза блестели. Он уже потянулся было в карман за третьей пулей, глядя на соседнее окно, поменьше.

— Хорош. — Я положил руку ему на плечо, останавливая. — Хватит с них. Уходим.

Упырь с сожалением вздохнул, пряча оружие за пояс.

— Жаль… — буркнул он. — Я б им там все покрошил. Стекло-то звонкое, хорошее.

Рядом, прислонившись к стене, стоял Спица. Он был бледен как мел. Его трясло — то ли от холода, то ли от пережитого. Он смотрел на суету, начавшуюся напротив: выбегающих людей, машущего руками мужика, осколки на тротуаре.

Но постепенно, по мере того как до него доходило произошедшее, страх в его глазах уступал место другому чувству. Глубокому, темному удовлетворению. Он видел, как мечется та, что оставила на нем отметину и выгнала его как собаку. Он видел, как разрушен ее идеальный, недоступный мирок.

На губах моего приютского приятеля появилась слабая, кривая улыбка.

— Так ей… — прошептал он одними губами. — Так ей, гадине.

И мне это нравилось больше всего: на моих глазах забитый, зашуганный подросток превращался в нечто иное. В существо с чувством собственного достоинства. С самолюбием. С гордостью.

Похоже, я в Спице не ошибся. Далеко пойдет.

Кот же вообще не скрывал эмоций. Он сиял, несмотря на разбитую губу и грязную одежду. Для него этот звон разбитого стекла был слаще музыки.

— Видал⁈ — Он толкнул меня локтем, забыв про субординацию. — Видал, как сыпанулось⁈ Вдребезги! Вот это я понимаю — разговор!

Я усмехнулся, глядя на дело рук наших.

— Стекло хрупкое, свинец тяжелый, а жадность наказуема, — констатировал я.

По улице уже бежал, дуя в свисток, растерянный городовой. Вокруг магазина начала собираться толпа зевак.

— Валим, — скомандовал я, надвигая козырек картуза на глаза. — Представление окончено. Антракт.

Мы развернулись и, не привлекая внимания, растворились в проходных дворах. Мы отошли на пару кварталов, нырнули в проходной двор и только там сбавили шаг. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода.

— Спица. — Я посмотрел на нашего проводника, который все еще тяжело дышал, но глаза у него горели нездоровым, лихорадочным блеском. — Ты говорил, у нее еще две лавки есть?

— Ага, — кивнул он. — На Садовой, где шляпки, и на Гороховой, маленькая.

— Отлично, — прищурился я. — Пока она здесь истерику катает и городового мучает, остальные точки работают. Никто там подвоха не ждет. А значит…

Жестко усмехнувшись, я обвел взглядом свою зондеркоманду.

— Значит, банкет продолжается. Прогуляйтесь-ка вы, братцы, по тем адресам.

— По всем? — спросил Упырь, позвякивая оставшимися свинцовыми шариками в кармане.

— По всем! Вынесите ей все стекло. Чтоб ни одной целой витрины не осталось. Пусть ветер гуляет. Пусть знает, что от нас не спрячешься. Кот, ты с ними. За старшего.

— Я? — удивился он.

— Ты. Головой отвечаешь. Твоя задача — смотреть по сторонам. Чтоб чисто было. Если шухер — свистишь и уводишь парней. Не дай бог попадетесь — голову оторву. Работать быстро: подошли, бахнули, ушли. Никаких разговоров, никаких геройств. Понял?

— Понял. — Кот расплылся в широкой, шкодливой улыбке. Он потер руки, сбивая засохшую грязь. — Ох, мы им устроим… Ох, я им сейчас насчитаю убытков… За штаны мои, за морду битую. Все припомню.

— Вот и припомни. Но аккуратно! Веди их, Спица. Ты маршрут знаешь.

— Проведу, — глухо сказал он. — Покажу.

Упырь молча достал рогатку, проверил жгут. Ему было все равно, кого наказывать, ему нравился сам процесс. Оружие работало исправно, рука была тверда — что еще нужно для счастья?

— Давайте. — Я махнул рукой. — Как закончите — сразу в сарай. Там отдыхайте, жрите, сушитесь. Вечером еще дело будет.

— Какое? — спросил Кот.

— Серьезное. Но это потом. Сейчас — бейте стекла.

Парни, как стая гончих, почуявших кровь, рванули в сторону Садовой. Кот на ходу что-то объяснял Упырю, активно жестикулируя, Спица семенил рядом, указывая путь.

Я проводил их взглядом. Война объявлена. И мы нанесли первый массированный удар.

Поправив картуз, я развернулся и пошел в сторону приюта. День только начинался.

Двигаясь по мокрой мостовой, засунув