Фартовый - Дмитрий Шимохин

На грубых досках тускло блеснул свинец. Литеры. Маленькие металлические брусочки с зеркальными буквами на торцах. Они лежали кучкой, пахнущей типографской краской и машинным маслом. Рядом я положил латунный держатель — верстатку и баночку с густой черной краской.

— Это чего? — Упырь протянул руку, хотел потрогать, но я шлепнул его по пальцам.

— Не лапай. Это, братцы, наше оружие. Пострашнее кастета будет.

Выбрав одну литеру, я повертел ее в пальцах, любуясь четкими гранями.

— Спица, — позвал я, не отрывая взгляда от букв. — Иди-ка сюда.

Парень выбрался из своего угла, моргая.

— Чего, Сень?

— Будем, Спица, твоим немцам письмо писать. Привет передавать.

— Письмо? — Спица вытаращил глаза. — Сень, ты чего? Они ж в полицию…

— Не побегут. — Я прижал бумагу к литерам, прокатал сверху рукояткой ножа, как валиком. — Если мы все правильно напишем — не побегут. А побегут — так еще хуже себе сделают.

— Как хозяйку-то звать? — спросил я, набирая новую строку.

— Амалия… — прошептал Спица. — Амалия Готлибовна.

— Готлибовна… — смакуя, повторил я. — Друзей моих обижать нельзя. За это платить надо. Вот мы им счет и выставим. За моральный ущерб и выходное пособие.

Снова склонившись над столом, я начал раскладывать литеры, выстраивая их в ряд.

— Пора платить по счетам, фрау Амалия. Пора платить, — пробормотал я, зажимая первую строчку в верстатке.

Пальцы с непривычки слушались плохо. Свинцовые брусочки были мелкими, скользкими. Я надавил, прокатывая.

— Оп-па! — радостно выдохнул Васян, заглядывая через плечо. — Получилось!

Подняв листок, я обнаружил, что на бумаге красовалось жирное черное пятно, из которого сиротливо торчала буква «А» и какой-то обрубок, похожий на дохлого червяка.

— Получилось, — ехидно передразнил Кот. — Клякса у тебя получилась, печатник.

— Краски много взял, — нахмурился я. — Первый блин комом. Ничего, руку набьем.

Вторая попытка вышла лучше, но читалась странно.

— «АнволбильтоГ»? — по слогам прочитал Сивый, наклонив мощную шею. — Это чего, по-татарски?

— Тьфу ты! — Я хлопнул себя по лбу. — Зеркало же! Литеры надо задом наперед ставить, справа налево. Забыл совсем.

Парни захихикали. Шмыга аж носом хрюкнул от удовольствия.

— Тоже мне, — фыркнул Кот. — А еще нас учить собрался.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — огрызнулся я, высыпая шрифт обратно на стол и начиная набор заново. — Глядите и учитесь, пока я добрый. Это вам не мешки ворочать, тут головой думать надо.

Ругаясь сквозь зубы, пачкая пальцы в чернилах, я упорно продолжал набирать слова. Парни давали советы один глупее другого. Васян предлагал просто нарисовать череп с костями, чтоб страшнее было.

— Череп — это глупости, — наставительно сказал я, вытирая пот со лба. — Мы люди культурные. Костями пугать не будем. Мы будем… предостерегать. Писать будем вежливо. Чтоб она читала и умилялась, какая мы интеллигенция.

Набирая, я одновременно продумывал текст, проговаривая его вслух:

— «Милостивая государыня». Нет, лучше «многоуважаемая фрау Амалия». Пусть почувствует уважение. «Дошло до нашего сведения, что ваш процветающий магазин…»

— Процветающий! — хмыкнул Спица. — Скажешь тоже. Она за копейку удавится.

— Вот именно. Потому и процветающий. Не перебивай. «…вызывает зависть у лихих людей».

— У кого? — переспросил Шмыга.

— У врагов, дубина. У бандитов. Но пишем красиво — «у лихих людей». Звучит загадочно. Дальше… «Злодеи замышляют учинить погром и разорение Вашей коммерции».

Кот прыснул в кулак.

— Ну ты заливаешь, Сень! «Злодеи», «лихие люди»… Это мы, что ли?

— Тсс! — Я поднял палец, испачканный краской. — Мы — спасители. Мы те, кто предупредил. Пишем дальше самое важное: «Как честный человек, я не могу допустить сего беззакония…»

— Ой, не могу! — Васян согнулся пополам, трясясь от беззвучного смеха. — Честный человек! Сенька — честный! Держите меня семеро!

— А то! — Я сохранял каменное лицо, хотя губы сами расплывались в улыбке. — Самый честный на Лиговке. Не отвлекай. Давайте лучше решим главное. Цена. Сколько с нее возьмем?

— Сто рублей! — жадно выдохнул Спица.

— Ты не наглей, — остудил я его пыл. — Надо сумму подъемную, но приятную.

— Четвертной? — предложил Кот.

— Маловато за наш труд. Давай тридцать. Рубль в день, считай. Для магазина модных товаров — пыль.

И я продолжил набор, тщательно подбирая цифры:

— Цена Вашего спокойствия — 30 рублей в месяц. Сумма малая, но от пожара спасет.

— От пожара? — переспросил Сивый. — Ты ж про погром писал.

— А пожар — это самый страшный эксцесс, — подмигнул я. — Намек тонкий, но горячий.

Работа шла медленно. Буквы то и дело норовили выскочить из держателя, краска мазалась, один раз я перепутал «Б» и «В» — зеркальное отражение сбивало с мысли, пришлось перебирать строку.

Парни уже не смеялись, наблюдали с интересом. На их глазах рождалось чудо — из горсти свинца и черной жижи появлялся Документ.

— И концовочку надо… Душевную, — пробормотал я, глядя на почти готовый набор. — «Жду ответа. Времена нынче темные». И подпись нужна. Весомая.

Занес руку над кассой с литерами, и в голове мелькнула шальная, хулиганская мысль. А не назваться ли… Лениным? Или Сталиным? Представил лицо фрау Амалии, читающей: «Жду ответа, как соловей лета. Иосиф Сталин». Или «С пролетарским приветом, В. И. Ульянов».

Я едва сдержал смешок. Для меня забавно, а для них? Володя Ульянов сейчас в Казани, в марксистские кружки вступает, а Коба Джугашвили вообще в духовном училище псалмы зубрит. Никто юмора не оценит. Подумают еще, что это настоящие фамилии каких-нибудь мелких приказчиков. Глупо. Тут пугать надо неизвестностью, а не историческими личностями, которые еще пешком под стол ходят.

— Ты чего лыбишься? — подозрительно спросил Кот. — Придумал чего?

— Да так, — мотнул я головой, отгоняя мысли о будущем. — Хотел одним страшным именем назваться, да боюсь, не поймут немцы. Рано еще. Подпишемся скромно.

Для финала я выбрал самые крупные литеры:

— С почтением, Ваш Доброжелатель.

С силой прокатав рукояткой по последним строкам, я аккуратно, за уголок, поднял лист.

Текст пропечатался четко, жирно. Немного кривовато, одна строка поехала вниз, а буква «Я» плясала, как пьяная, но в этом был свой шарм. Выглядело жутковато и официально одновременно.

— Ну, как? — Я повернул