Фартовый - Дмитрий Шимохин

Мы вышли из класса в коридор, прикрыв за собой дверь.

Спица, который все это время сидел тише воды ниже травы, тут же оживился. Он семенил рядом, заглядывая мне в лицо.

— А сейчас чего, Сень? — спросил он. — Обратно на Апрашку? Или…

Договорить он не успел. Навстречу нам шел Владимир Феофилактович. Вид у него был озабоченный, в руках он держал какую-то ведомость. Заметив нас, притормозил, поправляя пенсне.

— Арсений? — кивнул он на дверь класса. — Ну как там? Ипатыч говорит, ты какого-то мастера привел. Вонь на весь этаж стоит.

— Да, Игнат с Апрашки. Дело свое знает.

Учитель облегченно выдохнул.

— Владимир Феофилактович, у меня к вам просьба. — Я перешел на деловой тон. — Вы присмотрите там за процессом. И главное — проследите, чтобы мастера потом накормили. Мы с Варей договорились, но ваш контроль лишним не будет. Мужик он суровый, но полезный.

— Хорошо, хорошо, — закивал директор. — Прослежу. Пусть работает.

Он махнул рукой и поспешил дальше по коридору.

Мы со Спицей спустились вниз и вышли на крыльцо.

Дождь перестал, но небо оставалось низким, свинцовым. Я глянул на темнеющий горизонт. Часов пять, не меньше.

— Сень? — снова подал голос Спица. — Так куда мы?

Я почесал подбородок.

— Гулять так гулять. Есть у меня еще одна идейка. Надо навестить Грачика.

— Грачика? — Спица шмыгнул носом.

— Его, в типографии.

Типография находилась не так далеко, на углу Разъезжей и Ямской.

До Ямской добрались быстро, срезая углы проходными дворами. Типографию стало слышно раньше, чем видно. Характерный ритмичный гул и лязг металла вырывался из полуподвальных окон, забранных решетками.

Над входом громоздилась черная вывеска с золотыми буквами «Типографія и Переплетная Слово», причем буква «ять» уже наполовину облупилась.

Обошли здание, не через центральный же ход переться, и спустились по стертым ступеням. Дверь открылась туго, и нас обдало теплым, спертым воздухом.

Внутри кипела работа. Огромные, черные, как паровозы, печатные станки клацали челюстями, пожирая чистую бумагу и выплевывая газетные листы и афиши. Вдоль стен стояли кассы с литерами, где наборщики, похожие на дятлов, быстро-быстро стучали по ячейкам, составляя строки.

Шум стоял такой, что хоть святых выноси.

Клац-бум! Клац-бум! — ухали прессы.

Никто на нас внимания не обратил. Тут и не такие ходили. Я огляделся, выискивая знакомую фигуру.

В дальнем углу, у огромной стопки свежих афиш, возился Грачик. Он ловко перевязывал пачки бечевкой.

— Грачик! — гаркнул я, стараясь перекричать шум машин.

Паренек вздрогнул, выронил моток бечевки и обернулся. Лицо у него было перемазано краской.

Он прищурился, вглядываясь в полумрак у входа.

— Сенька? — одними губами спросил он, и на чумазом лице расплылась улыбка. — А ты чего здесь? Утром же виделись.

— Дело есть, Грачик. Деликатное. И как раз по твоей части. Мне нужен шрифт. Литеры. Гарт.

Грачик отшатнулся, словно я попросил его бомбу принести.

— Ты с ума сошел? Это же… это же казенное имущество! За кражу шрифта знаешь, что будет? Меня с волчьим билетом выгонят, а то и в околоток сдадут.

— Тихо ты, не кипятись. — Я положил руку ему на плечо, успокаивая. — Мне нужен один комплект. Самый ходовой. Строчные, заглавные, цифры. По одной–две штучки каждой буквы. Горсть свинца, Грачик. Никто и не заметит. Скажешь, в переплавку ушли.

— Зачем тебе? — прошептал он, бледнея под слоем сажи.

— Письма писать, — честно ответил я. — Понимаешь, друг, почерк у меня приметный. Да и грамота… хромает иногда. А печатное слово — оно веса имеет больше.

— Сень, я боюсь… Карл Иванович за каждым граммом свинца следит.

— У Карла твоего глаз один, и тот на прибыль смотрит, — надавил я. — Грачик, ты же сам говорил: надо тебе отсюда выбираться. Или хочешь всю жизнь свинцовую пыль глотать?

Я полез в карман, достал полтинник.

— Это задаток. За риск.

Грачик посмотрел на монету, потом на меня.

— Ладно… — выдохнул он. — Найдется наборчик. Сбитый немного, но буквы целые. В переплавку завтра хотел кинуть.

— Вот и отлично! — обрадовался я. — Неси.

— Сейчас не могу, — замахал он руками. — Я вечером. В приют.

В этот момент дверь, ведущая в зал со станками, распахнулась, и на пороге показался Карл Иванович.

— Договорились. — И я тут же развернулся и пошел к выходу, потянув за собой Спицу.

Мы выскочили из типографии как ошпаренные.

— Фух… — выдохнул Спица, когда мы свернули за угол. — Страшный какой этот немец.

— Зато порядок держит, — хмыкнул я. — Главное, Грачик согласился. Дело в шляпе. Теперь в приют. Посмотрим, как там наш Левша управляется.

В приюте было тихо, только из швейной залы доносилось довольное кряканье и позвякивание металла.

Мы поднялись наверх. Картина, представшая перед глазами, радовала душу.

Игнат сидел за столом, вытирая руки чистой ветошью. Перед ним стояли оба Зингера. Чистые, собранные, блестящие.

Рядом, сияя, стояла Варя. Она держала в руках лоскут ткани, на котором красовалась идеальная, ровная строчка.

— Готово! — объявил Игнат, увидев меня. — Принимай аппарат, хозяин.

— Неужто? — Я подошел ближе. — А пуля? Нашли?

— Нашли! — радостно сообщил Ипатыч, вылезая из угла с метлой. — Закатилась, окаянная! Еле выковырял!

— Ну, Игнат… — Я покачал головой. — Мастер. Уважаю.

— Работа как работа, — буркнул он, но было видно, что похвала ему приятна. — Обе на ходу. Шьют — только ткань подавай. Хоть шелк, хоть сукно.

Я кивнул Варе.

— Расплатилась?

— Ага. — Она показала пустую ладонь. — Полтора рубля, как велел. И проверила все.

— Добро. Теперь, как договаривались, кормить.

Игната и Спицу отправили на кухню.

Когда мастер, сытый и довольный, собрался уходить, я пожал ему руку.

— Если что — знаем, где тебя искать.

— Ищите, — кивнул он, надевая картуз. — Только без глупостей. Технику берегите. И маслом постным больше не мажьте, а то руки оторву.

Игнат ушел, оставив нам два рабочих станка.

Мы решили ждать Грачика, отправив Варю разбираться с машинками. Стояли под козырьком, прячась от мороси. Как раз в это время в ворота начали втягиваться воспитанники — те, кто работал в городе или был в обучении у мастеров.

Шли они группами и