Жатва душ 7. Ночь хищников - Данияр Саматович Сугралинов

Или:

— Лурдес, скажи мужу, чтобы больше не возил рыбу через Пуэрто-дель-Соль. Пусть идет через старую дорогу. Не спрашивай почему.

Мать отмахивалась. Отец смеялся и подливал шурину пива. Соседи переглядывались и крутили пальцем у виска, но дядю уважали: он привозил из города лекарства, чинил генератор, и однажды разобрался с тремя рыбаками с соседнего острова, которые ставили сети на их территории. Как именно разобрался — Эдрик не знал. Те рыбаки больше не появлялись в их краях.

Когда началась Жатва и родители Эдрика обратились и сожрали младшего брата, дядя Анхель оказался одним из тех, кому система дала статус чистильщика. Нулевой уровень, как и у Капре поначалу, но для человека, который и до конца света знал, как обращаться с оружием и людьми, этого хватило.

Анхель на рассвете ввалился в курятник, где затаился Эдрик, весь в грязи, с мачете и армейским рюкзаком, огляделся и сказал одно слово: «Бежим». Он был без мотоцикла — пришел пешком, по дороге из Мабанлока, часа четыре быстрым шагом, когда в деревне уже творился ад.

Из шестидесяти трех жителей деревни к тому моменту на ногах оставались десятка полтора, а остальные обратились и набросились на соседей в первые же минуты Жатвы. Сосед Альберто успел разрядить охотничье ружье в собственную жену, прежде чем его утащили. Дети кричали.

Эдрик тоже кричал, особенно когда на него накинулась мать. Еще громче, когда дядя Анхель снес ей мачете голову и крикнул собираться.

Спорить было некому и не о чем. Дядя Анхель забрал тех, кто мог двигаться, — четверых выживших, включая Эдрика — и увел их вглубь острова, к старым японским бункерам, оставшимся со Второй мировой.

Бункеры спасли. На два дня.

На третий бездушные нашли убежище. Четверо человек и один чистильщик продержались до вечера. Потом Анхель сказал:

— Я уведу их. Даже если помру, так хоть с пользой. А вы бегите к лодкам!

Он увел. Как — Эдрик не видел, потому что бежал, держа за руку маленького Карло. Крепкая Эсмеральда несла старого Гальярдо на спине, хотя, как потом поняли, Гальярдо уже не дышал.

Дядя Анхель не вернулся, а через неделю Эдрик узнал от одного из выживших, что тело дяди нашли в трех километрах от бункеров. Рядом с ним валялись девять упокоенных бездушных, сломанное мачете и пустой автомат.

Дядя Анхель умер с пользой.

Что случилось с Эсмеральдой и маленьким Карло, Эдрик мог бы рассказать, но не хотел вспоминать. Достаточно одного: к концу первой недели Жатвы из шестидесяти трех жителей Санта-Крус-де-Лагуна остался он один.

До «Калигайахана» он добирался двое суток, вдоль побережья, питаясь крабами и дождевой водой, и когда его нашли выжившие из отеля, они приняли грязного оборванца за бездушного и чуть не убили…

Воспоминание померкло, когда скейр сместился на двадцать метров ближе к куполу, и Эдрик насторожился.

Он осторожно пополз следом, на локтях, придерживая «Скорпион» у бедра. На этой дистанции тварь выглядела иначе, чем полчаса назад: стало видно, как подрагивают сочленения бронекостюма при каждом шаге, как серебристая кровь запеклась в царапине на колене — след от прошлого боя, — и как тихо, на грани слышимости, гудит излучатель во время перезарядки. Низкий, утробный звук, от которого ныли зубы.

Эдрик подумал о Капре. Не о лидере клана «Безымянный», не о чистильщике, а о том человеке, который в отеле «Калигайахан» бросил ему дубину. Не вручил торжественно, не произнес речь, не спросил, умеет ли мальчишка-нулевка драться.

Просто кинул, проходя мимо, и сказал: «Держи, пригодится».

И ушел. Эдрик тогда не знал русских слов, чтобы сказать нужное, и выдавил единственное, что пришло в голову:

— О-о, Деннис! — «Да, Денис!»

Капре не обернулся — наверное, не услышал, а может, услышал, но не придал значения. У него хватало забот, было не до филиппинского подростка с палкой.

А Эдрик стоял, сжимая дубину обеими руками, и смотрел ему в спину.

«Вот кто умрет с пользой», — подумал он тогда. Не «вот кто победит» или «вот кто спасет всех». Умрет с пользой, как дядя. А значит, надо быть рядом, чтобы, когда придет время, сделать то же самое. Ведь хуже нет, когда ты бесполезен. Даже если мир сыпется ко всем чертям.

Он потом так и не сумел объяснить это Денису, да и не пытался. Капре бы не понял.

Скейр снова остановился.

Эдрик замер. Рыбак внутри него моментально перехватил управление телом, и пальцы, лежавшие на цевье «Скорпиона», расслабились. Дыхание стало плоским, неслышным, как тогда, на лодке.

НЕХ присела за поваленным стволом и вытянула две верхние конечности, перезаряжая — или что она там делала? — оружие. Нижние уперлись в землю. Вытянутая клещеподобная голова медленно повернулась влево, вправо — фасеточные глаза под козырьком шлема блеснули тусклым светом.

Эдрик уже запомнил это движение и что оно значит: скейр проверяет обстановку перед выстрелом. Значит, у него примерно полторы минуты.

Восемьдесят метров — далековато для «Скорпиона». Стыки хитиновых пластин на шее оставались единственным уязвимым местом, которое он разглядел за время наблюдений. Полоски незащищенной кожи (если это кожа) между сегментами бронекостюма, шириной, может, в палец. Нужно ближе.

Эдрик пополз. Не быстро и не медленно, а так, как учил отец: «Ты — корень. Корни не торопятся, но они везде». Локти… колени… живот… и папоротник смыкается за спиной, будто его никто не раздвигал. Набитый 35-й уровень помогал — окрепшее и повзрослевшее тело двигалось быстрее, чем должно было, без усилия, без шума.

Шестьдесят метров.

Пятьдесят.

Сорок.

На сорока он остановился. Ближе нельзя — врожденное чутье опасности зазудело в затылке.

Перезарядка излучателя заканчивалась. Нижние конечности четырехрукого напряглись — через несколько секунд он встанет, переместится и выстрелит по куполу.

Сейчас.

Эдрик встал на одно колено, вскинул «Скорпион» и дал длинную, на весь магазин, очередь в стыки хитиновых пластин на шее. Двадцать патронов — двадцать тупых ударов по инопланетной броне, которая выдерживала попадания крупнокалиберных пулеметов.

Впрочем, Эдрик и не ждал, что пробьет. Ему было достаточно, чтобы скейр повернулся.

Скейр повернулся, его вытянутая, клещеподобная голова развернулась на сто восемьдесят градусов, и следом за ней вывернулась верхняя пара конечностей. Корпус остался на месте. Так поворачивается богомол, только этот богомол был ростом два с половиной метра и бронирован с ног до головы.

В чат посыпались сообщения, что какие-то бездушные начали разбредаться от купола, и Эдрик ухмыльнулся:

— Иди сюда, билят!

Скейр двинулся к нему.

Эдрик отбросил пустой «Скорпион» и потянулся за спину к «Запасной дубине».