Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

очевидную для нас, но все-таки довольно вескую. Все, что случается, оно ведь для чего-то нужно, правда? В Ча Дзаронг меня ждет учитель, хотя он прекрасно знает, что свобода мне дороже безопасности и что я никогда не вернусь в обитель, чтобы найти там покой. Потому что я его там не найду. Но учитель все равно ждет меня, и мы оба знаем, что однажды снова встретимся для чего-то. Твоя сестра потеряла свою былую красоту и, возможно, сытую жизнь в богатом роде, если бы тот парень, сын сотника, взял ее в жены. Она до сих пор по нему тоскует, сама мне признавалась. Но если бы не эта потеря, она бы не нашла нечто куда более ценное и хорошее для нее…

— О чем ты?

Ведьма вдруг рассмеялась, тихо и коротко, будто ветер.

— Разве ты не замечаешь?

— Хватит говорить загадками! — вспыхнул Мирген.

— Ладно. Будет тебе злиться, — мягко улыбнулась девушка. — Однажды ты сам все увидишь и поймешь. Даже для тебя самого… Да, ты потерял свой род, но узнал, кто тебе на самом деле друг, а кто боится сотнику слово поперек сказать. И я уверена, что отца ты тоже найдешь. А вместе с ним — куда больше, чем можешь себе представить.

— Почему ты вернулась? Почему не осталась в монастыре? — тихо спросил Мирген, не глядя на нее. Рядом с ней, хрупкой, нежной и удивительно спокойной, ему сделалось стыдно за свой крик. — Там было хотя бы безопасно. Раз тебе предлагали выбор…

— Я обещала Саину найти тебя и твою сестру. Он рисковал жизнью, чтобы спасти меня, помог мне сбежать, когда гийнханцы решили меня убить. Выполнить просьбу — это меньшее, что я могу для него сделать.

— Нашла, и что же? — с горечью вздохнул охотник. — Мы не можем помочь, не можем их освободить. Что мы сделаем вчетвером против целой армии горцев? Нас даже изгнали из рода, помощь мы тоже не приведем.

— Есть одна мысль, но она немного… безумна, — Зурха невесело усмехнулась и заправила за ухо волнистую рыжую прядь. Глухо стукнули деревянные бусины четок на ее запястье, и она задумчиво прощелкала их двумя пальцами по кругу. — В Ча Дзаронг монахи умеют сражаться по-особенному. У них нет ни чудесной силы, ни магии, но они могут становиться льдом и огнем, ветром и камнем. У них обыкновенное оружие, но в умелых руках оно творит настоящие чудеса. Мы можем обратиться за помощью к ним.

— Ты думаешь, они не откажут? Согласятся рисковать жизнью ради каких-то чужаков?

— Ради всей нашей родины, а не только чужаков, — строго поправила Зурха. — Они ведь тоже родились и выросли в Салхитай-Газар. Точно так же, как и все мы, живут под покровом Великого Неба, под взглядом Духа Тэнгэра, под вечной защитой Генерала и Девы. Им дорого все то же самое, что и нам. Гийнханцы всерьез намереваются все это уничтожить, а что останется — забрать себе. За то, что ты любишь, надо бороться. Если сердце тебе не позволяет бороться с оружием — сражайся так, как умеешь.

— А если я никак не умею?

— Всему можно научиться, было бы ради чего, — повела плечом Зурха. — Ты спрашивал, что мы будем делать… Для начала мы пойдем в Ча Дзаронг.

В доме шамана будто остановилось время: так было тепло и спокойно. Развешанные по стенам обереги с драгоценными камнями, перьями и деревянными символами, сплетенные из ниток, бусин и сушеных ягод ловцы снов, медные колокольчики, бубен, железный инструмент с тонким резным язычком — занятные вещицы почти закрывали собой бревенчатые стены. А сам хозяин избы, проводник между тремя мирами — миром живых, мертвых и духов — мирно спал на широком сундуке, накрывшись теплыми шкурами и подложив под щеку сложенные ладони, совсем как ребенок. Слепые глаза даже во сне были чуть приоткрыты — Айрата, невольно задержав на нем любопытный взгляд, вздрогнула и поспешила уйти. Сквозь легкую полудрему она слышала, как Зурха тихо выскользнула из дома, прикрыв занавеску, но в одиночестве пролежать смогла недолго: слишком тяжелые мысли набросились на нее со всех сторон.

После минувшей ночи девушка не могла ни о чем думать: стоило только вспомнить, как обжигающие слезы сами собой наворачивались на глаза, а плакать ей до сих пор было больно. На левой стороне она не могла спать, пить воду было тяжело, губы ужасно саднило, а глаз не видел почти совсем ничего — только тусклые, мутные очертания за густой пеленой. Но больно было не только из-за ожога. Сотник Очир, самый могущественный и сильный человек в их стане, в юрту которого она втайне надеялась войти однажды названой дочерью, обозвал ее «сопливой девчонкой» и вместе с братом просто взял и вышвырнул из рода. Никто не заступился, но она того и не ожидала. Джалгара и вовсе там не было… Он не слышал, как отец поступил с ней, и не знал, что она испытала тогда, не видел ее изуродованного лица. Другая девица подведет ему коня на Беркутчи, другую он назовет своей невестой, а она теперь никому не будет нужна, кроме, может быть, брата — без роду, без племени, ослепшая на один глаз, еще и с таким уродливым багровым пятном на половину лица.

Во дворе стояла тишина; Зурха и Мирген, видно, ушли вместе, и Айрата даже невольно улыбнулась, но тут же проглотила улыбку, когда он малейшего движения сильно заболели опаленные губы. Зурха не выглядела красавицей, но ее привлекательность была в другом, и Айрата была бы рада, если бы они не только стали подругами, но и вошли в родство. Правда, Зурха старше брата на целых две весны, ну так что? Если бы у них сладилось, две весны потеряли бы всякий смысл. Из-за грубой и досадной случайности лишившись собственного счастья, Айрата очень хотела, чтобы счастье сложилось хотя бы у Миргена.

За спиной скрипнуло старое крыльцо. Вздрогнув, Айрата вынырнула из своих раздумий и увидела лекаря — поймав ее взгляд, он улыбнулся и махнул ей. На плече у него болталось старое коромысло с деревянными ведрами.

— И тебе не спится, — заметила Айрата, подойдя ближе.

— Я подумал, воды в доме нет, а дед сам не принесет. Заодно искупаюсь потом. Хочешь, вместе сходим?

— А если меня увидят?

— Здесь, в тайге, нет никого, — мягко сказал Аюр, словно успокаивая ребенка. — А еще вот…

Опустив ведра на землю, он поднял с плеч Айраты платок, обернул ее голову и выпустил наружу несколько коротких прядей так, что те наполовину скрывали обожженное место.