Командор - Алла Белолипецкая

Оскалив зубы, император перекинул кинжал в левую руку, а правую тотчас положил на стол — так, что поверх столешницы легли только указательный и средний пальцы. После чего очень быстро — явно боясь передумать, не совладать со страхом, — рубанул по этим пальцам своим кинжальчиком. И, надо полагать, кинжал его был остер, как язык римского поэта-сатирика Ювенала. Словно хирургический скальпель, он начисто отсек императору два пальца на правой руке. После чего выпал из левой руки ослабевшего Павла Петровича — и ударился об пол почти одновременно с двумя отсеченными царевыми перстами. При этом от головы глиняного Фридриха откололись букли и косица на парике, так что прическа пруссака стала напоминать короткую солдатскую стрижку, принятую в войсках Суворова и Потемкина.

Всё это случилось буквально вмиг, и заговорщики замерли, пораженные представшим им зрелищем. А Талызин даже перестал вслушиваться в звуки, что доносились из передней — всё тот же гомон, без различимых слов и голосов. Из всех собравшихся один только Платон Зубов глядел не ошарашено, а сосредоточенно. И Петру Александровичу показалось: князь коротко кивнул — словно именно такого оборота событий он и ждал.

Павел же Петрович судорожно прижал к груди искалеченную руку, из которой хлестала кровь. Возможно, он и сам не вполне верил в реальность того, что сделал. А от шока, быть может, и не ощущал боли. И с нелепым смешком проговорил:

— Ну, вот, теперь мне точно не подписать отречения…

Но тут же к нему шагнул князь Платон.

— Да полно вам! — Он сдернул со стола свиток с манифестом, на который почти не попало крови. — У вас, государь, остались еще целых три пальца на правой руке! И для того, чтобы удержать перо, их вполне хватит. Скарятин, — он повернулся к молодому измайловцу, — дайте-ка мне шарф, которым вы препоясаны. Нужно императора немедля перевязать!

Яша Скарятин тут же выступил вперед, положил на пол свою шпагу и принялся разматывать белый шелковый шарф у себя на поясе — немыслимое и неприличное дело для офицера! Однако Скарятин ничуть не смущался. На лице его скорее читалась гордость.

«Да на кой черт его шарф Платону сдался⁈ — подумал Талызин. — В спальне же есть простыни! Уж чего проще: располосовать одну шпагой, да и сделать из неё повязку…»

Но тут внимание Петра Александровича отвлекло новое движение за дверью. К ней кто-то подошел вплотную — но подошел сторожко, словно бы на цыпочках. И Талызин отвернулся от искалечившего себя императора, перестал смотреть в его сторону. Он весь обратился в слух, пытаясь понять намерения задверных пришлецов. Но признаков грядущего штурма не было — хотя под дверью явно топтались с полдесятка человек. Так что минуту спустя Петр Александрович не утерпел: бросил взгляд через плечо.

Платон Зубов уже наматывал шарф на руку Павла Петровича, и ему помогал в этом Беннигсен. Причем сам свергаемый император безропотно и молча позволял этим двоим накладывать себе повязку. Казалось, призыв Беннигсена к тишине он воспринял как непреложное указание для себя лично. Правую руку Павел держал вскинутой вверх — чтобы удобнее было заматывать её белым шелком, — а левая его рука безвольно свисала с подлокотника вольтеровского кресла. Тогда как с другого подлокотника свешивался конец испачканного кровью офицерского пояса.

Но — странное дело: на белом шёлке скарятинского шарфа проступали не только ярко-алые пятна. Талызин увидел: шарф этот покрывает тончайшей вязью чёрная вышивка, почти наверняка сделанная шелковой нитью. И это был не просто узор: вышитые завитки явственно складывались в какие-то письмена. То была не кириллица, не латиница и даже не арабская вязь. И распознать язык надписи Петру Александровичу не удавалось. Лишь одно он видел ясно: по мере того, как на буквы попадала кровь Павла, они начинали сиять едва заметным серо-стальным блеском.

Однако Зубов с Беннигсеном, казалось, ничего этого не замечали: с сосредоточенными лицами они продолжали накладывать императору повязку.

«Ну, что за нелепица! — рассердился Петр Александрович. — Даже если он подпишет этот манифест — что, мы станем бумажкой отбиваться от гатчинцев, если за дверью и вправду они?..»

Да и грош цена была бы этой бумажке! В высшей школе герцога Карла молодых людей обучали в том числе и основам римского права. А потому Талызин знал, что такое дефект воли. И прекрасно понимал, что подписанный под угрозой насилия документ не будет иметь никакой юридической силы. Если только — не найдется того, кто сможет подтвердить, что подпись была вырвана угрозой…

Да, Петр Александрович знал о мизерности шансов императора пережить эту ночь. И всё же — того, что случилось через минуту после наложения императору повязки, он предвидеть никак не мог.

2

Белый шелк набухал кровью так быстро, что Талызин уже решил: вот сейчас Платон Зубов попросит еще кого-нибудь распоясаться. Однако до этого дело не дошло. Император, лицо которого было до этого синюшно-бледным, внезапно весь побагровел — будто он целый день провел под палящим солнцем или на сильнейшем холоде. Потом лик его стал стремительно темнеть, и по бурой коже заструился пот. А на шее Павла неритмично запульсировала, зашлась трепетом сонная артерия — как пламя свечи на ветру.

— Господь Всемогущий!.. — Николай Зубов, стоявший в двух шагах от императора, оторопело перекрестился. — Что это с ним?

Павел же — будто пытаясь ответить на этот вопрос — раскрыл рот. Но исторглись из него отнюдь не слова: его вытошнило на запятнанную кровью ночную сорочку.

— Ба! — снова воскликнул Беннигсен. — Да у него ведь — мозговой удар!

При этих словах заговорщики почти в унисон вздохнули — удивленно и недоверчиво. Один только Платон Зубов издал что-то вроде нервического смешка — который, впрочем, он тут же замаскировал деланным кашлем.

Но тут Петр Александрович вынужден был отвлечься от поразительной картины. Дверь, которую он подпирал плечом, вдруг задрожала: её ручку начали дергать снаружи. Дергали несильно — как голландский тюльпан, который хотят сорвать, не повредив стебля и луковицы. И никто, кроме самого Талызина, этого пока не заметил. Все ошалело глядели на красного и потного, словно городской банщик, императора.

Петр Александрович придвинулся к двери как можно ближе, почти что припал к ней ухом — пытаясь разобрать произносимые за ней невнятные слова. Кто-то — двое или трое мужчин — переговаривались невнятным шепотом; опознать их голоса Талызину не удавалось.