Командор - Алла Белолипецкая

— Ну, судари мои, напугали же вы нас! — услыхали все голос графа фон дер Палена — того, чьи мягкие интонации Талызин сумел уловить даже через дверь; из-за плеча графа на всю открывшуюся картину глядел бледный, как тень отца Гамлета, плац-адъютант Аргамаков. — Мы уж думали: коли вы здесь заперлись, то всё пошло не по плану!

Пален словно бы и не видел Талызина, стоявшего в одном шаге от него — как раз таки в нарушение пресловутого плана; впрочем, ясно было: не о таком нарушении граф тревожился.

— Знали бы вы, что мы тут пережили, ваше сиятельство! — Беннигсен от облегчения зашелся нервическим смешком. — Вы бы хоть голос подали — дали бы нам знать, что это вы со своим отрядом там, за дверьми!

Граф Пален хотел было ответить ему, даже рот раскрыл — да так с раззявленным ртом и замер: увидал безжизненное тело императора на полу. С трудом Пален сглотнул слюну, кашлянул, и лишь потом выговорил:

— Матерь Божья, да что же это у него с лицом-то? Чему это он так ухмыляется? Он вообще — жив или?..

Вопрос был странен, но никто ему словно бы и не удивился: заговорщики ведь пульс у императора не проверяли и зеркало к его губам не подносили!

— Ну-ка, принесите сюда лампу! — потребовал граф. — Нужно его с тщанием осмотреть!

— Да, сейчас, сейчас! — засуетился Беннигсен; однако нигде в опочивальне подходящей лампы видно не было, и он выскочил в прихожую, где сейчас толпились и толкались те, кого в Михайловский замок привел Пален.

Тут только граф обратил внимание на Талызина — у которого по-прежнему была обнаженная шпага в руке. Да и Яшвиль со Скарятиным свои шпаги в ножны так и не убрали.

— Что это вы, господа! — попенял им Пален. — Я думал, мне погрезилось, что вы тут вздумали ссориться, а теперь вижу — всё и взаправду так! Прекратите, Бога ради! Разве до того нам сейчас? Спрячьте, спрячьте ваше оружие!

И все трое (Яшвиль — последним) свои шпаги сунули в ножны. Тут подоспел и Беннигсен — с масляной лампой в руках. Пален лампу у него взял и приблизился с нею к императору.

Но прежде, чем граф осветил ею лицо Павла, случилось еще одно происшествие — мелкое и откровенно трагикомичное. Николай Зубов, который теперь глядел на всех победительно, решил, как видно, разжиться сувениром в память о минувшей ночи. Два пальца императора так и лежали на полу. И Николай Александрович наклонился, поднял их с паркета (без малейшей брезгливости) и стал убирать в овальную золотую табакерку, что была у него при себе. Однако пальцы князя мелко подрагивали — то ли от пережитого нервного напряжении, то ли из-за недавней попойки. И, когда он, положив под золотую крышку отсеченные персты, стал убирать табакерку в карман мундира, та у него их руки выскользнула. И упала — но не на пол, а на голову Павлу, оставив глубокую вмятину у того на виске.

— Ох, князь, да что же это вы! — воскликнул Пален. — Убить вы его, что ли, собрались?

При этих словах графа Талызин не расхохотался только потому, что боялся: начни он смеяться — и долго не сумеет остановиться. Не нужно было быть лейб-медиком, чтобы понять: в теле императора к тому моменту оставалось жизни не больше, чем в развалившемся на части вольтеровском кресле. Но и всех остальных замечание Палена ничуть не рассмешило, а менее других — Николая Зубова. Переменившись в лице, тот подобрал с полу тяжелый золотой предмет и принялся отряхивать висок императора — словно рассчитывал таким образом стереть с него отметину, табакеркой оставленную.

Петр Александрович невольно наблюдал за его тщетными усилиями, когда прямо у себя над ухом услыхал встревоженный шепот Яши Скарятина:

— А вы не видали, Петр Александрович, кто забрал мой шарф?

Тут только Талызин заметил, что шарф Скарятина, которым еще пару минут назад была обвязана рука Павла, теперь пропал. На полу рядом с мертвым телом его не было, и ни у кого в руках — тоже.

— Нет, не видал, — тоже шепотом произнес Талызин. — Но вы не переживайте: главное — его не осталось при императоре!

Про себя он подумал, что нужно будет потом вызнать, кто именно скарятинскую вещь забрал. Но — как оказалось, вызнавать что-либо было уже поздно.

А между граф Пален опустился на одно колено, воздев руку с лампой. И принялся всматриваться в лицо покойника, будто и не замечая мельтешения Николая Зубова.

— Что же это он у вас весь в кровоподтеках да в ссадинах? — с укором проговорил граф.

— С ним, ваше сиятельство, удар приключился, — встрял Татаринов. — И он об пол сам бился — мы его не трогали!

— Да полноте — какой же это удар? Это форменный tetanus. — Образованный Пален по-латыни назвал тот недуг, о каком вспоминал недавно и Талызин. — Верный знак: такая вот сардоническая улыбка! И как её теперь убрать-то — он ведь отошел с нею на устах! А нам тело нужно будет показать императрице Марии Федоровне. И еще — в Петропавловском соборе его выставить!..

— Да не переживайте вы так, дражайший Петр Алексеевич! — К графу приблизился Платон Зубов — повеселевший, полный радостного спокойствия, — и взял лампу у Палена, а затем протянул руку, помогая тому встать. — Найдем хорошего гробовщика — и он придаст ему пристойный вид! Время, конечно, на это понадобится. Но нам ведь теперь спешить-то и некуда!

— А вот тут вы решительно не правы, дражайший князь! — раздался вдруг голос, в котором явственно ощущался грассирующий французский выговор. — Поторопиться нам очень даже нужно! Где тот предмет, который вы забрали?

5

Талызин, обернувшись к дверям, подумал: не зря он вспоминал только что о лейб-медике! Месье Леблан, личный врач императора, был тут как тут: пробирался к своему пациенту, держа в одной руке докторский саквояж, а другую руку простирая к Платону Зубову — явно ожидая, что тот передаст ему требуемую вещь. И Платоша-резвуша тут же вытянул откуда-то из-под камзола перепачканный кровью шарф Скарятина, а потом протянул его лейб-медику с учтивым поклоном — это он-то, который и членам Правительствующего Сената кланяться не стал бы!

При виде этого все остальные расступились — недоумевая, но не препятствуя Леблану в том, что тот мог подойти