Командор - Алла Белолипецкая

беспечно взмахнул маленькой рукой, затянутой в белую перчатку, — император теперь переменится самым решительным образом: самодурствовать перестанет. Леблан это пообещал твёрдо. Да и то сказать: гвардия ведь могла бы и ещё один поход на Михайловский замок устроить, окажись иначе!

Талызин подумал: а вспомнят ли хоть что-то все те, кто участвовал в этом походе? Или, может, его одного не посетило забвение — благодаря его дару? А прочим заговорщикам чернокнижный обряд лейб-медика отшиб память так же, как и самому императору Павлу? Платон же Зубов продолжал тем временем говорить:

— Конечно, цесаревичу Александру теперь придётся повременить с тем, чтобы занять престол. Ну, да он молод: ему в минувшем декабре лишь двадцать три года сравнялись. Он ещё своего дождется! И не смотри на меня так сумрачно, Петя! Мы сотворили благо для всех: и государство избавили от тирании, и царя-безумца излечили от сумасшествия. Порадуйся тому!

И с этими словами Зубов, развернувшись на каблуках, двинулся от Михайловского замка прочь. Петр Александрович проводил его взглядом — и заметил, что на некотором отдалении от князя бредет кое-кто: понурившись и словно бы с трудом переставляя ноги. На миг понурый человек обернулся, и Талызин тотчас его узнал. То был штабс-капитан Яков Скарятин, почти наверняка спасший ему жизнь минувшей ночью. Петр Александрович хотел было догнать Скарятина: спросить, забрал ли он после всего свой шарф — а заодно и позвать его к себе в секунданты, если князь Яшвиль, паче чаяния, всё же осмелится прислать вызов. Но — в карауле у Михайловского замка по-прежнему стояли его преображенцы, и Талызин не мог их бросить без распоряжений. И подумал: «Если что, позову Яшу в секунданты позже».

Но — звать никого не пришлось: Владимир Михайлович Яшвиль предпочел забыть о своей стычке с генерал-лейтенантом Талызиным. Хотя, может, с ним случилась и подлинная потеря памяти. Да и Талызин старался о той мартовской ночи не вспоминать — и ему это почти что удавалось.

3

— А император после тех событий и в самом деле переменился, — закончил Талызин-второй свой рассказ. — Стал снисходительным правителем, перестал тиранить подданных. Однако не вернул из опалы тех, кто попал под неё раньше! Будто забыл о них. А Леблан, который с тех пор постоянно находился при императоре, явно не считал нужным о том напоминать.

— Он не только к подданным стал снисходительным, но и к иноземцами тоже. — Михаил Булгаков невесело усмехнулся. — До такой степени, что приказал москвичам встретить Наполеона с распростёртыми объятиями. Что же такое, по-вашему, этот шарлатан лейб-медик с ним сотворил?

Свой вопрос Михаил Афанасьевич адресовал Николаю Скрябину, и тот, чуть подумав, сказал:

— Я про такие в точности обряды прежде не слышал. Но очевидно: он императора умертвил — пусть и не собственными руками, — а потом вернул ему подобие жизни, полностью его себе подчинив. Мы, пожалуй, — Николай обвел взглядом всех, кто находился в «предбаннике», — могли бы тут провести аналогию с одним гаитянским обрядом вуду. Неполную, конечно, но сходство есть. Когда гаитянский жрец — бокор, как их называют, — желает поработить свою жертву, то при помощи колдовства её убивает, а потом как бы возвращает к жизни. Только это уже не тот человек, каким был раньше, а лишь его телесная оболочка. Он — покорный раб бокора и во всем исполняет его волю.

— Зомби! — в один голос воскликнули Лара и Миша Кедров, оба — знавшие о культе вуду.

— Точно. — Скрябин кивнул. — И Леблан, вероятно, имел представление о таких обрядах. Может, и сам бывал на Гаити — это, как-никак, колония Франции.

— Но он явно процедуру усовершенствовал, коль скоро никто по сей день не понял, что царь — ненастоящий! — заметил Михаил Афанасьевич.

— Да не о том вы, товарищи дорогие, говорите! — возопил Самсон Давыденко; молчать у него явно не осталось сил. — Настоящий царь, ненастоящий — один хрен! Ну, то есть, — он виновато покосился на Лару, — нам без разницы! Наша задача — этого подпевалу наполеоновского с престола свернуть, и французов в три шеи из России погнать!

И Николай всем сердцем согласился с бывшим лейтенантом госбезопасности Давыденко. Однако вслух сказал:

— Не всё так просто, Самсон. — А потом обратился к Талызину-второму: — Выходит, ваша карьера не пострадала после тех событий? Так когда же вы подали в отставку?

Бывший заговорщик помрачнел ещё больше.

— В прошлом году, в первых числах декабря, — сказал он. — Сразу после того, как наша армия потерпела поражение под Аустерлицем.

— Ага! — воскликнула Лара. — Так Аустерлицкое сражение здесь всё-таки состоялось! Но, как я понимаю, здесь Россия после Аустерлица не вошла в Четвёртую коалицию и не продолжила войну с Францией?

— Я не понимаю, — сказал бывший заговорщик, — о какой коалиции вы везете речь. Но Российская империя после Аустерлица прекратила военные действия против Франции. И, когда б ни амбиции Бонапарта, ему вообще не было бы никакого резона вторгаться в Россию.

А Талызин-первый покачал головой:

— Странно, как этот прохвост Леблан вообще допустил, чтобы император Павел вступил с его страной в вооруженное противостояние! Разве что — ему нужно было, чтобы Россия потерпела разгром при Аустерлице. Чтобы потери в армии были огромными. И чтобы при вторжении было меньше шансов получить отпор. Но скажи мне, — он повернулся к своему двойнику, — как сложилась дальнейшая жизнь Платона Зубова? Ведь это он, по сути, был правой рукой Леблана. И Скарятина, надо полагать, именно он завербовал.

— А Платоша, представьте себе, просчитался! — Талызин-второй не выказал никакого злорадства, произнося это. — Я же говорил: Павел не отменил опалу тех, кто под неё попал. Так что — князь Платон примерно через год уехал из столицы. Проклиная всех и вся. И отправился путешествовать по Европе. Вероятно, он и теперь пребывает где-нибудь на курортах Швейцарии. А Яша Скарятин… Я виделся с ним после, и он явно многое помнит о той ночи. Может, из-за того, что он забрал назад свой шарф, когда уходил из спальни Павла. Если он его забрал. Мы впрямую никогда не обсуждали с Яшей ни произошедшее, ни судьбу его злополучного шарфа.

— А вам известно, где он сейчас — Яков Федорович Скарятин, я имею в виду? — спросила Лара.

— Известно. Он дослужился до полковника, получил ранение под Аустерлицем и вышел в