Командор - Алла Белолипецкая

Пару часов назад, в другой Москве, им удалось отыскать бумагу, перо и чернила, чтобы Талызин-второй мог официально оформить передачу командорства своему якобы племяннику Николаю Скрябину. Как выяснилось, дворяне с такой фамилией и вправду проживали в Московской губернии. Но — и это оказалось весьма! — находились там на вторых ролях. И сейчас никого из этого семейства в Первопрестольном граде не должно было оказаться.

В Копьёвский же переулок отряд «Янус» прибыл не в полном составе. Талызин-первый остался вместе со своим двойников в другой Москве — сам вызвался на это, когда узнал, в чем будет состоять план Скрябина. Ведь Петр Александрович, единственный из них, мог находиться в пространстве Сведенборга сколь угодно долго. Остальные же двинулись в поход Москве — благо, идти было недалеко: по Моховой и Охотному ряду, никуда не сворачивая, а потом налево — на Большую Дмитровку, которая в Москве 1939 года именовалась Пушкинской улицей. И по ней нужно было всего ничего прошагать, чтобы попасть в Копьёвский. Причём бо́льшую часть пути они проделали по территории теней: Талызин-первый отлично знал, где располагаются все «переходы», и один как раз находился на углу Большой Дмитровки и Охотного ряда.

— Если князя и его семьи в усадьбе не окажется, возвращайтесь сюда, в эту Москву, — напутствовал он Скрябина и его спутников. — Придётся тогда подумать, кто ещё сможет оказать вам содействие в вашей затее.

То, что Скрябин замыслил, Петр Талызин из 1939 года не одобрял категорически. Однако затевать споры не стал. И Николай даже не мог бы сказать наверняка, чего желает им всем бывший капитан госбезопасности: успеха или провала?

Впрочем, об этом можно было и после подумать.

— Когда Наполеон захватил Москву, — шепотом произнесла Лара, вставшая с Николаем рядом, — в городе, как считают историки, оставалось меньше трех процентов жителей. Но то была иная Москва. При другом императоре. А здесь Щербатовы вполне могут оставаться в собственном доме…

— И даже гостей принимать, — шепотом же прибавил Михаил Афанасьевич, оказавшийся от Скрябина по другую руку, и указал на приоткрытый каретный сарай, возле которого виднелась пароконная коляска с опущенным верхом. — Странно только, что её оставили нераспряженной.

— А, может, — тихо проговорил у Николая за спиной Миша Кедров, — Щербатовы сами собрались в дорогу? И решили ночью ехать, чтобы незамеченными выбраться из города?

Скрябин только головой покачал. Наполеон не стал вводить в Москве комендантский час — им сказал об этом Талызин-второй. Однако в Охотном ряду они не увидели ни одного горожанина, когда вышли из «перехода». Что, конечно, отряду «Янус» было только на руку. Но и на Большой Дмитровке, по которой они недолгое время шли, ни единого человека им на глаза не попалось. Французы и их сателлиты не патрулировали улицы, это да. Но и москвичи покидать свои дома явно не спешили. И проехать по пустынному городу в коляске — это было бы то же самое, что устроить конкурс песни и пляски в библиотеке имени Ленина, где до недавнего времени работала Лара.

— Самсон, — негромко позвал Николай, — ты ведь разбираешься в породах лошадей. Можешь что-то об этих сказать?

И Давыденко ответил тотчас — как если бы и сам думал о том же, о чём и Скрябин:

— Мнится мне, это чистокровные жеребцы ахалтекинской породы. Их в упряжку вообще никогда не ставят. Они — только для верховой езды.

— И что это значит? — Лара повернулась к Николаю.

И он подумал: он уже много часов не видел её так близко; а потом понял и другое — что не один уже день прошёл с тех пор, как он оставался с ней наедине.

— Я думаю, — сказал он, — двое верховых прибыли недавно в усадьбу Щербатовых. И решили организовать отъезд хозяев из Москвы. Наверняка это было еще днем, когда проезд экипажа по городу не оказался бы настолько заметным. Но подходящих лошадей почему-то не нашли, и впрягли в коляску своих ахалтекинцев.

— Думаешь, мародёры забрали щербатовских сивок? — спросил Кедров.

А вот Михаил Булгаков задал иной вопрос — ответ на который был и вправду по-настоящему важен:

— Если вы, Николай, правы, и кто-то из этого дома хотел покинуть Москву ещё днём, на глазах у всех, то почему же коляска до сих пор стоит здесь?

Но раньше, чем Скрябин успел что-либо сказать, они увидели ответ на этот вопрос — воочию.

2

Дверь двухэтажного особняка вдруг распахнулась — не парадная дверь, а та, что выходила на боковое крыльцо, обращённое к каретному сараю. И в дверном проеме, едва подсвеченном изнутри, возникла голова человека: мужчины со светлыми, слегка вьющимися волосами. Этот неизвестный не менее минуты оглядывал двор — похоже, высматривая что-то. И все, кто входил в отряд «Янус», безмолвно за ним следили — но на пустом дворе ничего узреть не могли. Как и этот самый наблюдатель, надо полагать. Так что — медленно, явно с опаской — человек этот шагнул на крыльцо. А потом по трём невысоким ступенькам сошёл во двор усадьбы.

Теперь Скрябин разглядел его лучше: то был молодой человек в партикулярном платье, но с очевидными признаками военной выправки. Но, хоть спину он держал прямо, шаг его оказался не очень-то ровным: мужчина при ходьбе слегка припадал на правую ногу. Лёгкий ночной ветерок ерошил его короткие светлые волосы: этот (офицер) человек так и шёл с непокрытой головой. Зато прямо на ходу натягивал на руки перчатки.

Однако надеть он успел только одну из них. Вторая даже не выпала — вылетела у него из рук в тот момент, когда прямо у его ног взметнулся в воздух настоящий гейзер из пыли и мелких комочков земли.

Скрябин в первый миг не уразумел: почему этот земляной фонтан предстал таким изумительно чётким, что отпечатался на сетчатке? Почему остался у него перед глазами в виде некого сияющего букета даже тогда, когда он перевёл взгляд на мужчину в одной перчатке, который с размаху плюхнулся на задницу, сбитый с ног непонятным подземным ураганом? И только потом до Николая дошло: фонтан земли, возникший посреди двора, был подсвечен снизу — чем-то вроде театральной рампы, невидимой глазу. Вот только — подсветка эта оказалась уж очень неприятного