Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения

Сначала робко, неуверенно, будто прикасалась к раскаленному металлу. Потом смелее, изучая рельеф мышц. Каждое ее движение было для меня пыткой, каждый след, оставленный ее кончиками пальцев на его коже, прожигал мое сознание, оставляя рубец ревности и горького осознания собственного поражения. Я видел, как подушечки ее пальцев слегка краснели от напряжения, как тончайшая дрожь бежала по ее запястью, выдавая внутреннюю борьбу между долгом и отвращением, а может, и пробуждающимся, запретным интересом.

Я видел, как напряглась ее спина, как сбилось дыхание. Я чувствовал ее страх. Ее стыд. Это было хуже всего. Эта проклятая, предательская искра в ее глазах, когда она смотрела на него. Она пыталась отгородиться, уйти вглубь себя, но его аура, плотная и тягучая, как смола, проникала под кожу, в самые потаенные уголки ее сознания, выманивая наружу чувства, в которых она, без сомнения, сама в себе боялась признать. И он, этот демон в облике короля, прекрасно знал, что творит. Он не просто принимал ее прикосновения — он поглощал их, впитывал, как засушливая почва впитывает первую каплю дождя, и каждой клеткой своего тела требовал больше, больше, еще больше, растравляя ее смятение и подпитывая им свое собственное наслаждение от власти.

Мои собственные пальцы впились в предплечья. Я хотел закричать. Хотел ринуться вперед, отшвырнуть ее от него, стать между ними, закрыть ее собой. Но я стоял. Как статуя. Как истукан, в которого вбили стержень. Этот стержень был моей волей, моим решением, принятым в тишине моих покоев. Он вонзился в самое нутро, сковывая животные инстинкты стальными объятиями долга и выстраданной стратегии. Я глотал крик, чувствуя, как он обжигает мне горло, и этот внутренний пожар высушивал всю влагу в теле, оставляя лишь пепел унижения и ясность ума, наблюдающего за собственным крушением.

Он не шевелился. Лежал с закрытыми глазами, позволяя ей это делать. Наслаждаясь ее смятением, ее неуверенностью. Я видел, как ее дыхание меняется. Робость постепенно сменялась вниманием. Ее пальцы стали двигаться увереннее, сильнее, находя зажимы, узлы напряжения. Она забывала о зрителях. Погружалась в процесс. Она была художником, а он — ее холстом. И это было невыносимо. В этом погружении была интимность. Она изучала его тело, как я когда-то изучал карту предстоящего сражения, выискивая слабые места, точки приложения силы. Но здесь ее сила оборачивалась против нее самой, ибо, познавая его физическую оболочку, она невольно познавала и его сущность, и эта сущность, к моему ужасу, начинала ее затягивать, как водоворот.

Потом он открыл глаза. Их взгляды встретились. В его глазах не было насмешки. Признание. Голод. А в ее… в ее глазах вспыхнуло что-то, от чего у меня похолодело все внутри. Она смотрела, а ее руки продолжали работать на его коже. Он соблазнял. Соблазнял ее не телом. Своей силой. Своим нечеловеческим свойством. И она… она поддавалась. Ее душа, вопреки всему, откликалась на его призыв. Он атаковал на том уровне, где мои солдатская прямота и грубая честность были беспомощны. Он предлагал ей вкус власти, магию, темное знание — все то, что было ей, как существу одаренному, интересно и важно, и против чего у меня не было оружия.

Боль в моей груди стала острой, режущей. Ревность, злая и беспомощная, заструилась по жилам, отравляя все внутри. Он видел ее. По-настоящему видел. Не как диковинку. Как равную. И она чувствовала это. Я был зверем, рвущимся на свободу. Он — укротителем, который знает, как усмирить зверя лаской и хлыстом. И она была между нами. Я чувствовал, как стальные тиски моего решения начинают трещать по швам. Каждая секунда этого немого диалога их взглядов была каплей, точащей камень моей решимости. Я был воином, привыкшим к честному бою, а здесь поле битвы было зыбким и неосязаемым, а правила — постоянно меняющимися.

Она посмотрела на меня. Случайно. Мимоходом. И в ее глазах я увидел боль за мою боль. Стыд за то, что она причиняет мне страдания. И — бессилие. Это был худший удар. Хуже, чем видеть ее прикосновения. Видеть, что она страдает из-за меня, — вот что было по-настоящему невыносимо. Ее сострадание, ее жалость были горше любого презрения. Они ставили меня в позицию слабого, того, кого нужно жалеть, того, чья боль становится дополнительным грузом на ее и без того сгорбленные плечи. Я отвел взгляд. Я не мог больше смотреть. Я уставился на каменный пол, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я проигрывал. Он победил меня, даже не встав с кушетки.

Я стоял, пока длилось испытание. Стоял, как в тумане, слыша лишь биение собственного сердца и тихие, прерывистые вздохи, доносящиеся из центра зала. Весь мир сузился до этой точки агонии. Я был пригвожден к месту, вынужденный проглатывать свое поражение, ощущая его горький вкус на языке, чувствуя, как его яд разливается по венам, парализуя волю и отравляя последние островки надежды. Каждый смешок, каждый шепоток за спиной был ударом бича, и я принимал их все, не шелохнувшись, превращаясь в монумент собственного страдания.

Когда все закончилось, и она отошла от него, дрожащая, с пылающими щеками, я не посмотрел на нее. Я развернулся и вышел из зала первым. Мне было необходимо оставить позади этот цирк, этот храм его власти и моего унижения. Каждый шаг по коридору отдавался эхом в моей пустоте. Я не просто уходил из зала. Я уходил от себя, от наивных надежд и простых решений. Дверь захлопнулась за мной, словно хороня ту часть меня, что еще верила в справедливость и в силу простой честности.

Мне нужно было быть одному. Переварить это. Принять новую реальность. Он был сильнее. Не как воин. Как… мужчина. Мне нужно было стать другим. Не конкурентом. Не врагом. Частью чего-то большего. Мысль была горькой. Неприятной. Но единственно верной. Он получил ее разум. Но ее сердце… У меня еще был шанс. Правила изменились…

Глава 21

Эмилия

Мои ладони были влажными. Я вытирала их о ткань платья, но они снова покрывались испариной. Сердце колотилось в горле, готовое выпрыгнуть. Все глаза в зале были прикованы ко мне. Шариэль и другие невесты смотрели с ядовитым любопытством, придворные — с интересом, приправленным предвкушением моего унижения. А где-то в глубине, в тени у колонны, стоял он. Грем. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый, как свинец. Он не двигался, но я знала, что он готов вмешаться, если что-то пойдет не так. И от этого знания становилось одновременно легче и