Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения

А передо мной лежал он. Маэльвир. Король. Мой мучитель и… учитель. Я все еще не знала, как его называть. После вчерашнего во мне поселилась такая путаница, что я перестала понимать, где заканчивается ненависть и начинается что-то другое, чему нет названия в моем прежнем мире. Его спина была обнажена, кожа гладкая, словно высеченная из мрамора. Он казался безжизненным, статуей, но я знала, что под этой иллюзорной неподвижностью скрывается хищная, невероятная сила, готовая в любой миг пробудиться. Я видела эту силу вчера, чувствовала ее каждой клеткой своего тела, когда он даже не прилагал усилий, чтобы удержать меня.

— Начинайте, — произнес он, и его голос, спокойный и властный, заставил меня вздрогнуть, словно удар хлыста. В этом голосе не было сомнений, не было колебаний. Только абсолютная уверенность в том, что ему повинуются.

Сделать первый шаг оказалось невыносимо трудно. Ноги будто налились свинцом, но я заставила себя двинуться вперед. Каждый шаг давался с усилием, словно я шла против сильного ветра. Подошла к кушетке, и аромат ночных цветов, исходивший от его кожи, ударил мне в нос, заставляя мир вокруг покачнуться. От него закружилась голова, и на мгновение мне показалось, что я сейчас упаду. Я протянула руку. Пальцы дрожали так сильно, что я испугалась, не заметит ли он эту дрожь всей кожей. Я едва коснулась его кожи у основания шеи — и тотчас отдернула, будто обожглась. Он был теплым. Таким теплым, что это стало неожиданностью. Почему-то я ожидала льда. Ожидала, что его кожа будет холодной, как у рептилии, соответствующей его ледяному нраву. Но под моими пальцами пульсировала живая, горячая кровь, бился сильный и ровный пульс. Он был живым. Таким же живым, как я.

Из зала донесся сдержанный смешок. Шариэль. Я узнала бы этот презрительный звук где угодно. За эти дни, проведенные среди невест, я выучила все их интонации, все их способы унизить меня, не сказав ни слова прямо. Шариэль была лучшей в этом искусстве. Мое лицо запылало, жар унижения растекся по щекам, спустился к шее, к груди. Я сглотнула комок, застрявший в горле, и снова положила руки на него. На сей раз тверже, почти с вызовом самой себе. Пусть смеются. Пусть смотрят. Я сделаю то, что должна.

Начала двигать ладонями, неуверенно, почти механически, лихорадочно вспоминая все, что знала о массаже из нашего мира. Курсы, которые я проходила когда-то ради интереса, когда думала, что это может пригодиться в жизни. Статьи, которые читала от скуки. Советы подруг, увлекавшихся восточными практиками. Найти напряженные мышцы, размять их, заставить уйти глубоко запрятанную боль. Он нес на себе бремя правления, и его тело хранило эту память. Я чувствовала это подушечками пальцев — едва уловимые узлы, зажимы, которые выдавали напряжение, скрытое от посторонних глаз.

Я работала, стараясь дышать ровно, сосредоточившись исключительно на технике. Нажим, круговые движения, разминание. Я пыталась забыть, кто он. Забыть, кто я. Забыть о зрителях, чьи взгляды впивались в мою спину, как сотни игл. Я была просто руками. Он — телом, нуждающимся в массаже. И постепенно… постепенно это стало работать.

Мои пальцы обрели уверенность, перестав повиноваться страху. Они сами, без участия моего затуманенного сознания, находили зажимы, сами чувствовали, где нужно надавить сильнее, а где — смягчить прикосновение до почти невесомого. Я ощущала, как под моими ладонями уходит напряжение из его плеч, как расслабляются тугие узлы мышц вдоль позвоночника. Это было похоже на чтение закрытой книги — я не видела текста, но пальцы угадывали буквы.

Я изучала его. И в этом процессе было нечто большее, чем просто выполнение приказа. Возникала странная, пугающая близость. Я видела его не как короля, не как мучителя, а просто как мужчину. Очень могущественного, очень опасного, но мужчину, который может уставать. Который может чувствовать боль. Который, возможно, так же одинок в своей ледяной короне, как и я в своей чужеродности. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что мои движения стали мягче, словно я действительно хотела ему помочь, а не просто выполнить унизительный приказ.

Я сама начала расслабляться, погружаясь в ритм движений, в их гипнотическую цикличность. Дыхание выровнялось, страх отступил на задний план, сменившись странным сосредоточением. Я забыла о Греме, забыла о его тяжелом взгляде из тени. Забыла о зрителях, об их шепоте и смешках. Забыла о Шариэль и ее ядовитой улыбке. Был только ритм. Только тепло под пальцами. Только плавное, едва уловимое движение мышц в ответ на мои прикосновения.

Мои ладони скользили по его коже. Я чувствовала его дыхание, его пульс, его жизнь под своими руками. И в этом было что-то первобытное, что-то, что заставляло мое собственное тело откликаться.

В какой-то момент я осознала, что мои руки движутся уже не по спине, а ниже, к пояснице, почти к самой границе, где ткань прикрывала его тело. Я не планировала этого, не контролировала. Просто пальцы сами потянулись туда, где чувствовали наибольшее напряжение. Я коснулась поясницы, и он едва слышно выдохнул — так тихо, что никто, кроме меня, не мог этого услышать. Король, Властелин дроу, позволял себе быть уязвимым. Позволял мне это видеть.

И тогда он открыл глаза. Это произошло в тот самый миг, когда я полностью потеряла себя в процессе. Он повернул голову, и его взгляд встретился с моим. Фиолетовые глаза, бездонные и пронзительные, смотрели на меня с истомой, смешанной с чем-то еще, чему я не могла подобрать названия. С глубинной, древней страстью, которая не нуждалась в словах. Я замерла, мои руки остановились на его пояснице, застыли, забыв о своем предназначении. Взгляд его был таким интимным, таким обнажающим, что я не могла отвести глаз, хотя каждый нерв кричал об опасности.

В этих фиолетовых глубинах не было ни насмешки, ни торжества победителя. Словно я была не просто очередной женщиной, а чем-то большим, чем-то, что он искал всю свою жизнь и наконец нашел. Это длилось всего мгновение, но в этом мгновении поместилась вечность.

Медленно, не отрывая взгляда от его глаз, я снова начала двигать руками. Но теперь это были не механические, выученные движения. Я чувствовала его. Не просто мышцы и зажимы, а его самого. Его усталость, накопившуюся за годы правления. Его… одиночество. Оно сквозило в каждом напряженном мускуле, в каждой линии тела. Он был правителем, закованным в собственное величие, как в доспехи, которые нельзя снять даже ночью. И до меня никто не смел прикасаться к нему просто так, без страха,