Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения

Бороться? Сражаться? Против чего? Против ее собственной сущности? Против той части ее, что тянется к его сложности, к его власти, к той глубине, которую он ей открыл? Я проиграл. Не ему. Себе. Своей простоте. Своей вере в то, что любовь — это только действие, только жертва, только сила. Оказалось, ей нужны еще и тишина, и намеки, и интеллект.

Я медленно опустился на колени, уставившись в каменную крошку под ногами. Гнев ушел, выдохшись, как ураган, оставив после себя лишь горькую, щемящую, всепоглощающую усталость. Усталость от борьбы с призраком, которого нельзя сокрушить ударом меча. Она не будет моей. Не полностью. Не так, как я хочу, чтобы она принадлежала только мне, телом и душой. Но, может быть… может быть, она может быть нашей?

Мысль, которая раньше вызывала ярость, дикое отрицание, теперь показалась… единственно возможной. Единственным якорем спасения в этом море отчаяния. Не поражением. Компромиссом. Горькой, но необходимой пилюлей. Единственным способом не потерять ее совсем, не быть вычеркнутым из ее жизни навсегда. Он даст ей ум. Власть. Тот самый сложный мир, который манит ее. Я дам ей сердце. Верность. Горячую, простую, как хлеб, преданность. То, чего он, холодный расчетливый правитель, никогда не сможет дать. Он сможет завоевать ее разум, но ее сердце… ее сердце, я чувствовал это в самой глубине своей раны, все еще могло быть моим.

Между льдом и пламенем. Между его холодным интеллектом и моей пожирающей страстью. Это было больно. Унизительно. Это резало по живому, по всем моим понятиям о чести и собственности. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем стать для нее просто воспоминанием, тенью, оставшейся за порогом ее новой, сложной жизни с ним.

Я поднялся с земли, отряхнул руки. Решение не принесло покоя. В душе по-прежнему бушевала буря из обиды, горечи и ревности. Но оно принесло ясность. Я больше не буду бороться с ним. Я буду бороться за нее. За ее право выбирать. И если ее выбор падет на нас обоих, если ее сложной натуре потребуются и пламя, и лед… что ж. Я приму это. Я буду тем пламенем, что согреет ее, когда его холод станет невыносим.

Но война за ее сердце еще не окончена. Она только перешла в другую фазу. И я буду сражаться до конца. До своего последнего вздоха. Но теперь — другими способами. Терпением, которое будет источать больше тепла, чем его самые красноречивые речи. Преданностью, которая окажется прочнее всех его чар. И готовностью разделить то, что я считал своим по праву, но чем нельзя обладать, чему можно только служить.

Я повернулся и твердым, решительным шагом пошел к казармам. Мне нужно было очиститься от этой грязи, пота и крови. И готовиться к новой роли. Роли не соперника.

Глава 24

Эмилия

Даже после того, как служанки унесли масла и полотенца, даже после того, как я вымылась до скрипа, его запах — холодный, пряный, неотвратимый — витал в воздухе, будто вплетенный в саму ткань реальности. Он был на моих пальцах. В памяти о том, как его кожа отзывалась под моими прикосновениями. В том странном, щемящем чувстве, что поселилось глубоко в груди после того, как наши взгляды встретились в тишине зала. Я не ненавидела его. Я боялась этого. Боялась той части себя, что откликнулась на его соблазнение, на его… признание. Он видел во мне не дикарку. Равную. И это было опаснее любой угрозы. Этот страх был липким и холодным, он заползал внутрь, вытесняя ясность мыслей, оставляя лишь смутную тревогу и навязчивое воспоминание о том, как под моими пальцами оживала не просто плоть, а сгусток нечеловеческой силы, таящей в себе бездну темных тайн и невероятных возможностей, манивших и пугавших одновременно. Каждый вдох этого воздуха, пропитанного им, был напоминанием о моей слабости, о той внутренней дрожи, что я пыталась скрыть ото всех, но не могла скрыть от себя.

В дверь постучали. Я вздрогнула, сердце заколотилось — безумная, предательская дрожь, что это он? Но нет. В проеме стояла Лира. Ее лицо было бледным, глаза широко раскрыты от искреннего, казалось бы, ужаса.

— Эмилия! Ты в порядке? — она влетела в комнату и схватила мои руки своими холодными пальцами. — Я видела, как он на тебя смотрел… после… после массажа. Это было… пугающе. Он никогда ни на кого так не смотрел.

Ее слова были сладким ядом, капля за каплей вливающимся в мою и без того взбудораженную душу. Она говорила то, о чем я боялась думать. Каждая ее фраза была будто отголоском моих самых потаенных мыслей, но, озвученная вслух, она приобретала зловещий, неоспоримый оттенок реальности. Казалось, она не просто сочувствует, а читает меня как раскрытую книгу, видя все те трещины в моей защите, о которых я сама лишь догадывалась. И в этом чтении сквозь призму ее испуганных глаз моя собственная тревога умножалаcь, становясь почти осязаемой.

— Все хорошо, Лира, — я попыталась вытащить свои руки, но она держала их крепко.

— Нет, не хорошо! — она понизила голос до шепота, полного интимного ужаса. — Шариэль в ярости. Она уже шепчется с другими, говорит, что ты использовала какую-то запретную магию. Она… она что-то замышляет. Я уверена!

Лира выглядела такой напуганной, такой заботливой. И я, такая одинокая и запутавшаяся, так хотела верить в ее дружбу. В этом аду интриг и скрытых угроз ее участие казалось единственной соломинкой, за которую можно ухватиться. Ее страх казался таким подлинным, ее предупреждения — такими своевременными, что сама мысль усомниться в ней казалась кощунственной. Ведь кто еще, кроме нее, рискнул бы прийти ко мне сейчас, поделиться такой опасной информацией, обнять и предложить помощь?

— Что я могу сделать? — прошептала я, чувствуя, как страх снова подбирается к горлу.

— Будь осторожна, — ее пальцы сжали мои чуть сильнее. — Не ешь и не пей ничего, что тебе не принесли твои служанки. И может быть, тебе стоит обратиться к нему? К Властителю? Попросить помощи? Он явно благоволит к тебе.

Мысль снова оказаться с ним наедине заставила меня содрогнуться от противной сладости. Помощи? Но… а если Лира права? Если Шариэль действительно опасна? Этот внутренний диалог разрезал меня надвое: одна часть, рациональная, кричала об опасности доверия к Властителю, другая, испуганная и одинокая, цеплялась за его возможное покровительство как за единственный шанс выжить в этом змеином