Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

вероятно из ее родных мест. В самом низу в корзине лежали коричневые полуботинки, оставленные Манфредом у дивана в гостиной при побеге ранним утром. На них, аккуратно сложенные, покоились его зимнее пальто и цвета морской волны пиджак, в котором образовалась прекрасной формы впадина, негатив мерцающей красным и соломенно-золотым бутылки БОЖ!ЖЕССТВЕННОГО стрегацотти.

Тут Мы вынуждены признать, что дали слабину, поскольку этот ведьминский ликер в семейном кругу Донателлы улучшил Наше настроение в масштабах, вряд ли достижимых даже тремя ведерками мятного ликера. Таким образом преподавательница скрипки, тяжело дыша, запросто добралась до living room, где перед работами Иеронима сбросила одежду (пальто) и поставила корзину, затем до кухни, где вновь полюбовалась смолками Ван Гога, гармонирующими с основными цветами ее божественного подношения – яркой маково-алой надписью на этикетке и великолепно нуминозным нежно-желтым цветом напитка, и, наконец, до dormitoire[26], где Манфред собирался ей что-то показать, прежде всего хотя бы скрытую до сих пор от всего мира, почивающую нагой служанку Вермеера.

Поскольку синьора Донателла, по-прежнему тяжело дыша, теперь с вызовом повернулась к Манфреду, очевидно вдохновленная или еще сильнее подогретая беломраморными изгибами фигуры на картине, Нам пришлось обратиться к Малой Лупе Времени, чтобы быстро осмыслить ситуацию или, точнее говоря, последствия ситуации (Мы ведь по-прежнему зависим от инертной аппаратной части мозга Манфреда). Животным удовлетворением Манфреда, с одной стороны, не следует пренебрегать, так как его депрессия на почве проблем в половой жизни все больше грозила стать помехой, если вообще не разрушительной силой. С другой стороны – неясные последствия, каковые могут возникнуть вследствие соития с матерью четверых детей, чьи имена уже начинаются на «Ф», или даже ее оплодотворения (откуда же брать пятое пристойное имя на ту же букву?). Чего доброго, скоро они вместе с ругающимся и причитающим горняком Эрнстом будут носиться по living room, будто каким-то демоническим образом сошли с картин Босха! Риск представлялся Нам все же слишком большим! То, что он собирался показать Донателле, должно было мгновенно ее отрезвить, обезоружить, обезвредить, налитые буфера нужно было превратить в растроганные сиськи, мокрое возбуждение – во влагу от избытка чувств. И тогда – по неведению в приподнятом настроении, словно лезет рукой в волшебную суму, полную эротических инструментов, – Манфред запустил ее в пасть запасников, которую Мы мигом отверзли в шкафу в его спальне, и вытащил оттуда нечто, за считаные секунды преобразившее вибрирующий от возбуждения корпус виолы в рыдающую скрипку материнского тела.

–Этот инструмент, – сказал Манфред (казалось бы, благоговейно, а по большому счету растерянно, поскольку никогда не заподозрил бы у себя в шкафу ничего подобного), – находится во владении моей семьи уже триста лет. У меня рука не поднималась продать его, и уступать его кому-то мне не хотелось. Но, услышав, как играет твоя дочь Франческа, я вдруг понял, кому с радостью ее одолжил бы в надежные, потрясающе талантливые руки на ближайшие пять лет.

Он бережно вытащил из абсолютно неизвестных ему глубин платяного шкафа старинный скрипичный футляр, обтянутый табачного цвета тосканской кожей, и раскрыл его. Безупречность покрытой темно-красным лаком скрипки испугала и восхитила Донателлу до такой степени, что она и сама не заметила, как быстро ее почти преступная страсть сублимировалась в мелодичное облако профессионального благоговения и материнской радости. Манфреду потребовалось еще четверть часа (теперь уже опять в living room, с бокалом воды и возвращающим к реальности эспрессо), чтобы убедить Донателлу принять драгоценный экспонат во временное пользование. Ему пришлось трижды подробно объяснять, что у него есть все необходимые страховки и что преступно обрекать такой инструмент на немоту как чисто коллекционную вещь. В конце концов он сумел подвигнуть Донателлу убедиться, что скрипка самым поразительным образом идеально настроена, и взять несколько нот, а затем осторожно и выразительно сыграть первые такты ноктюрна Шопена до-диез минор и внезапно еще начало партиты Баха (№ 3 ми мажор), прозвучавшей с такой лучезарной энергией, что она едва не отбросила инструмент от испуга.

–Чудесно! – воскликнул Манфред, как бы подхватывая возбужденную скрипку, чтобы вновь упокоить ее в футляре.

По его заверениям, хотя она и звучит столь идеально, будто вышла прямиком из чердачной мастерской кремонского мастера и еще не была в употреблении, но сделал ее всего лишь один из учеников его старшего сына Франческо. Франческа (какая изящная коинциденция!) с ее выдающимся талантом не посрамит репутацию инструмента, раскрывая его возможности и достигая с его помощью творческой зрелости. И он, Манфред, нисколько не сомневается, что скоро наверняка получит приглашение на первый концерт, и безмерно этому рад. Мы тоже, признаться, с нетерпением ждали возможности услышать, как Франческа играет на этом переданном ей во временное пользование инструменте из Наших запасников. Не будь у человеков таких неконтролируемых крайностей в виде всевозможных талантов, Внешнее министерство не тратило бы на них столько сил!

4

Задаваясь вопросом, как обычный клиент, стандартное ездовое животное, которое Мы чаще всего оседлываем лишь из-за неточности определения позиции (за исключением тех случаев, когда рекомендована техника использования подручной лошади, как в деле Декарта), оправдывает для себя появление таких чудесных даров, как Ван Гог на кухне или Страдивари в платяном шкафу, Мы можем лишь сослаться на поразительную способность человеков практически безоговорочно принимать абсурд со знаком плюс. Попасть в рай они готовы всегда. Любое злоключение заставляет их сомневаться в логике Вселенной, любой парадоксальный удачный случай они воспринимают как нормальность, которую наверняка можно как-то объяснить.

После того как Манфред столь элегантно распрощался с Донателлой, воззвав к ее глубинному материнскому инстинкту и вручив в надежные руки чудо-инструмент, в нем опять пробудилась неотвязная половая грусть. Так, внутри у него что-то оборвалось, когда в подземном гараже своего элитно-элегантного дома он увидел, как две абсолютно заурядные дамы, одетые явно в расчете на дешевый эффект, садятся в старомодный английский спортивный автомобиль с откидным верхом. Та, что втискивалась за руль, щеголяла блестящими черными-пречерными волосами в завитушках, как у пуделя, спадавшими почти до пупка, то есть до четвертой пуговицы ее такого же черного кожаного пальто, а дама, собиравшаяся занять пассажирское место рядом, ввиду большей полноты была вынуждена ужиматься еще сильнее, пытаясь ослеплять нереально идеальной, похожей на парик прической в цвете серебристый блонд. На ней было пальто из шерсти животных, и выглядела она в нем сейчас на редкость злобно.

Мы принудили Манфреда сделать легкое, независимое, похожее на кивок движение головой, а сверкающий «ферруччи» нажатием кнопки – мигнуть и дать гудок, точь-в-точь радостно приветствующий взмахом хвоста пес.

Хотя леди в спортивной машине теперь улыбались ему