Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

Сабина объявила, что, хотя душа-курица кажется ей интересной, она предпочла воздушного змея и птицу в небе без почвы под ними.

–Итак, как бы я ни сочувствовала CARTESIO-один, счет становится «один – четыре». Тем самым исход соревнования уже решен, а значит, я могу задать под конец один очень личный вопрос: чего, по вашему мнению, должно опасаться мышление?

CARTESIO 1 (с важным видом и мало впечатленный своим поражением): «Мышление должно мыслить о страхе. Оно может и должно опасаться. Я опасаюсь, следовательно я существую».

CARTESIO 2 (не без участия поглядывая влево, словно понимает соперника): «Мышление опасается, что не сможет вернуться в тело, из которого оно произошло. Тогда мышление было бы подобно птице в небе, которая больше не найдет земли и никогда уже не сможет на нее опуститься».

Несколько секунд Сабина молчала. Вид у нее был в точности как у Ады в одно из тех мечтательно-усладительных мгновений, когда она прикидывала возможности применения машины Бэббиджа в далеком будущем.

–В небе, под которым нет земной поверхности, я опознаю свой страх… Мне нравятся оба ответа. Итак, соревнование заканчивается со счетом два – пять в пользу CARTESIO-два. А сейчас я выясню, кто есть кто.

Казалось, она нажала на какую-то кнопку под своим зеленым бюстом или по крайней мере сделала вид, будто там, вне поля Нашего зрения, такая кнопка есть. Оба портрета Декарта на экране перевернулись, как игральные карты, и в левом квадрате теперь было написано «АКСЕЛЬ», а в правом – «МАНФРЕДЦ».

–Думаю, «Ц» – это опечатка, – сказала Сабина.

Она крайне удивилась и, чтобы скрыть это удивление, ухватилась за букву алфавита человеков, подвешенную к Манфреду, вероятно, по ошибке. После девяти чистых поражений подряд Манфред наконец безоговорочно победил своего бывшего одноклассника!

И все же после этой победы на душе у него было не слишком хорошо. Свое сообщение или, вернее даже, сеанс связи, во время которого говорить могли только она и оба искусственных Рене, Сабина закончила чересчур быстро, без всяких дальнейших комментариев. Ее последний взгляд, нейтрально направленный в камеру, казалось, был устремлен исключительно на Манфреда – горящий, удивленный, ищущий, сомневающийся взгляд, к которому под конец примешался невыносимый, пожимающий плечами скепсис. Тут Мы покинули Манфреда, чтобы погрузиться в собственную, чисто количественную медитацию.

Однако немного погодя Нас разбудило клацанье зубов и поскуливание. Мы быстро объявились в Нашем ездовом животном и обнаружили его почти голым – в одной хлопчатобумажной майке и трусах он сидел на стуле посреди погруженного во тьму балкона и трясся не только от ночного холода, но и от безмолвного плача. Ни новообретенное состояние, ни просторная квартира, ни бесценные картины или блистательный ревущий «ферруччи», ни даже явно улучшенная внешность и чудесным образом, без особых усилий доставшиеся обширные познания в области программирования, похоже, никак Манфреду не помогли. Как человеческое существо, он чувствовал себя глубоко несчастным, и в душе у него расползался черный туман, желая внушить ему потребность нанести самому себе увечья или даже уничтожить себя. Тут Нам, несомненно, следовало вмешаться, хотя Наше дело не терпело отлагательств. Манфреду нужна была женщина!

IV. Раннее барокко

1

Манфреду снится его друг Аксель, коего он, к собственному удивлению, победил с помощью CARTESIO 2, в то время как Нам снятся сны Декарта и катастрофа в Ульме. Чудик Манфред навещал чудика Акселя дома, пожалуй, раз десять. Должно быть, в последний год их учебы в школе Наше тогда восемнадцатилетнее ездовое животное позвонило в дверь одноклассника, которому только что исполнилось пятнадцать и который параллельно уже проходил курс университета. Манфред и не помнил, кем были его родители – хирургами, или пекарями, или, возможно, и тем и другим. Семья жила в невыразительном, цвета глины многоквартирном доме, в странно вытянутой в длину квартире, так что Манфреду каждый раз приходилось проходить через коридор, кухню и гостиную, где, застыв в тяжелых болотно-зеленых креслах, читали родители. Как только он и обычно открывавший ему дверь Аксель входили в комнату, родители вставали. Отец, высокий, рыжеволосый и веснушчатый, как сын, но очень массивный, кряхтя, что походило на обвал в горах, поднимался во весь свой двухметровый рост, чтобы болезненно пожать Манфреду руку, а его такого же роста мать, к этому времени уже давно выросшая, как колеблющийся черный тюльпан с белым лицом, к рукопожатию мужа приобщала свое благотворно вялое.

Манфреда терзало невысказанное, но настойчивое чувство благодарности за возможность прийти в гости к их сухопарому, почти такому же рослому сыну, который шел перед ним – как ни странно, через ванную – в свою столь же вытянутую, но высокую комнату. В этом всегда полутемном помещении слабо мерцал янтарно-золотой с участками фиолетового свет, так что оно с расположенной посередине, похожей на саркофаг кроватью напоминало гробницу фараона. Экраны двух или трех компьютеров и фиолетовое погребальное освещение нескольких террариумов служили источником загадочного полусвета, в котором оба проводили вместе много часов: пили чай, опробовали компьютерные игры или спорили, как правило сидя рядом на нароподобной кровати, откуда можно было дотянуться почти до всех важных вещей и управлять всеми приборами.

Очень живо Манфред помнит желание немедленно вырваться из гробницы и от ее длиннорукого и длинноногого, бледного, столь же юного, сколь и старчески неловкого фараона (хотя его и пугало затруднительное бегство через длинную, как палка, квартиру), но помнит и самые яркие моменты этих странных разговоров с единственным гением, коего ему когда-либо доводилось знать лично. Аксель страдал заболеванием, характер и название которого Манфред постоянно забывал. (Может, лейкемия, рассеянный склероз, врожденное гормональное нарушение?) Вероятно, этим заболеванием объяснялись мертвенная бледность, высокий рост и поразительная старообразность пятнадцатилетнего, а еще тот факт, что многие их разговоры и занятия были посвящены способам, как забыть о собственном теле или вообще покинуть его. Действие компьютерной игры, с которой часто начинались их встречи, с привлекательной неопределенностью разворачивалось как в будущем, так и в средневековом прошлом, и разработал ее сам Аксель. Ему нравилось жить в каком-нибудь другом времени, и точно так же его завораживали перспективы и возможности действий при совершенно ином устройстве тела, не только при таком, как у человеков. В его игре можно было выбрать себе в заместители волка, медведя или гигантскую рысь и тем самым устроить кровавую баню сомнительному разбойничьему отребью или злобным космическим солдатам, как снег на голову нагрянувшим в лес из далекого будущего. В