Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

привести его по какому-то особому глубокому туннелю к красной, как лава, кнопке сигнала тревоги. Расслабившись, Мы позволили Манфреду обогащать апатичную кровь алкоголем. Эрнст усердно наливал в его бокал вина самых разных цветов, в то время как Донателла беспрестанно выносила новые блюда, изобретательно приготовленные деликатесы своей родины. Беседовали всё более оживленно и сумбурно, хозяйка дома тоже разговорилась, красочные описания сменялись забавными историями. Они сидели у большого окна, выходившего на заросшую плющом стену террасы и силуэт города со множеством башен, над которым слабо мерцало какое-то созвездие (что часто представляется Нам потолочным освещением в тюремной камере). Чем больше говорили о грандиозных концертах, новых механизированных проходческих щитах, замечательных скрипачах, капризных дирижерах, достижениях науки о буровых головках и технологии подземных взрывных работ, о зависти бесталанных коллег-духовиков и струнников, о бесчисленных талантах четырех собственных отпрысков (Франчески, Франко, Феликса и Фелипе), о величии музыки и о том, как мучительно на самом низком творческом уровне знакомить с ним весьма ограниченно талантливых чужих отпрысков на частных уроках, тем яснее Нам становилось, что ни хлебосольная Донателла, ни ее кривоногий Эрнст как элементы социального окружения Манфреда в регистратуре Внешнего министерства не могут вызывать никакого особого интереса.

Поэтому было бы вполне возможно и оправданно через два часа закончить вечер и улизнуть на «ферруччи». Однако произошли непредвиденные события, продлившие пребывание Манфреда в доме до глубокой ночи. Сначала на середину гостиной вышла тощая Франческа, приставила к шее скрипку, как предназначенного на убой гуся, и подняла смычок до того дрожащей рукой, будто теперь ей предстояло и перерезать уже ощипанной коричневой птице горло. Вместо того чтобы заиграть, она принялась обстоятельно настраивать инструмент, наконец к ней, занервничав, подскочила мать, и в это время Эрнст предложил Нам какой-то редкий ликер цвета свежей желчи из бутылки, облепленной переливчатыми золотыми и красными этикетками, то ли потому, что тот подходил к сладкой закуске, то ли с целью отвлечь внимание от дочери, не справляющейся с эмоциями.

Отказаться от крайне любопытного напитка Манфреду не удалось, поскольку Мы радостно протянули его правую руку в знак наивысшей готовности. Приняв рюмку с ликером, Мы быстро направили ее к его изумленным губам и точным движением лучезапястного сустава опрокинули содержимое внутрь. И действительно – это оказалось возможным! После почти ста дел за прошедшие две с половиной тысячи лет истории человеков, на закате Нашей карьеры агента, в скромной церебральной среде этого Манфреда, у которого Мы до сих пор не обнаружили даже тени какого-нибудь подозрительного в связи с сигналом тревоги таланта или зачатков способностей, внушающих беспокойство, именно здесь, в этом утыканном башнями церквей, но безыдейном городишке, в квартире преподавательницы скрипки и строителя туннелей, увешанной китчевыми календарями и фотографиями футболистов, самопальными картинами, написанными масляными красками, и снимками знаменитых фигляров-скрипачей, Нам вновь явилось чудо великого неведомого земного топлива! Мы ощутили одновременно вкус мускатного ореха, шафрана, мяты, фенхеля, аниса, тмина, ириса, можжевельника, кардамона и сушеной фиалки. Мы вдыхали аромат маквиса на холмах Амальфитанского побережья и возвышенностях Шран!ндаднор!рр!а. Мы обоняли дикорастущие травы долин, где прежде бывали счастливы без имени и облика, Нас окутало букетом цветочных ароматов из мест, не знающих границ, как если бы простой смертный брел по Асфоделевым лугам. Манфред вновь протянул руку так быстро, что Эрнст еще даже не успел вернуть бутылку на стол.

В таких обстоятельствах остаток вечера выдался богатым на эмоции. С низшими инстанциями Манфреда, всегда готовыми что-нибудь в себя засасывать, Мы сошлись на разумном способе действовать попеременно: после каждого с наслаждением отведанного им бокальчика искристого рубиново-красного кьянти Мы требовали изумительного, блистающего желчной зеленью стрегацотти (этого чудо-напитка!). Наш бинарный метод пития, эта гармоничная сделка между Нами, Цорргхом, и Манфредом, гостеприимных хозяев озадачил и в то же время привел в восторг, поскольку теперь они знали, как ублажить Нас наилучшим образом. После второй порции стрегацотти Франческа заиграла, поначалу немного дрожа, но вскоре увереннее и наконец виртуозно. Она исполняла Баха и Вивальди, даже Паганини – глубже и тоньше, еще артистичнее, чем ее опытная мать. В трогательной домашней обстановке вновь проявился великий дар человеков производить звуки, воспаряющие над их суетной, запутанной жизнью чуть ли не подобно сердобольному взгляду на них с Наших высот.

После первых исполненных произведений Мы так горячо аплодировали и по каналу Манфреда передавали похвалу с таким знанием дела, что пение струн и звон бутылок не прекращались еще очень долго. Когда отзвучала заключительная партита и была выпита третья, ни в коем случае не последняя порция стрегацотти, публика собралась вместе на красных мягких диванах семейства Донателлы. Теперь истории рассказывали не только четверо детей и Эрнст, но вдруг и Мы сами. Детская взволнованность Франчески, а к тому же и проявление у нее большого таланта вновь оживили в Нашей памяти дело Аньези, и Мы поведали о нем семейству Донателлы, окрыленные на человеческом уровне яхонтово-красным кьянти, а на Нашем – желчно-зеленым стрегацотти, этим ведьминским ликером, который в данном случае идеально сочетался с так называемой ведьминской кривой, l’avversiera di Agnesi. Рассказав о детстве Марии, дочери состоятельного, но не знатного миланского торговца тканями, Мы попросили дать Нам лист бумаги, чтобы начертить верзиеру, как кривая называется на самом деле. Мария была старшей из всех братьев и сестер в семье, где был двадцать один ребенок, в одиннадцать лет считалась oracolo settelingue[22], поскольку бегло говорила и писала, сочиняла стихи и переводила на семи языках. Девочку как вундеркинда демонстрировали на многочисленных званых вечерах отца (тут глаза Франчески сочувственно округлились), после того как ее обучали математике, философии и физике лучшие учителя, так что она была в состоянии беседовать на нескольких языках с учеными разных стран, подобно шахматному гроссмейстеру, который одновременно играет партии против нескольких противников. Она говорила о проблеме взаимоотношения души и тела, о приливах и отливах, о проведении нервных импульсов в головной мозг, об излучении, преломлении и отражении света, о движении планет и законах Ньютона, она произносила речи на латыни и декламировала стихи на французском, которые при желании могла перевести на какой-нибудь другой язык.

Окрыленный очередным бокальчиком кьянти и уже ощущая в ноздрях аромат маквиса от новой порции стрегацотти, Манфред на протянутом ему листе бумаги начал чертить верзиеру, вообще-то связанную с versoria, шкотом парусников, а не с делишками какой-то богопротивной женщины-ведьмы (avversiera). Пронизав окружность в центре системы координат радиальными линиями, легко заметить, как на горизонтальной оси образуется летящая последовательность треугольников, которые протягиваются через точки пересечения лучей, если на круг поместить