Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

своих теоретических основах он якобы импрегнирован, чтобы ни в коем случае не навредить человеку. Тут Нам, конечно же, следовало встрять и – чисто или нечисто – продвинуться дальше. Однако Рональд внезапно потерял интерес к беседе, а вместе с ним и терпение. Сославшись на неотложные совместные деловые встречи (Сабина выглядела удивленной), он стал торопить ее с уходом.

Поспешно прощаясь, Мы выразили надежду в скором времени больше узнать о проектах филантропа и техновизионера. У Рональда хватило наглости высказать сожаление, мол, он не считает это слишком вероятным. Тогда Мы понадеялись, что хотя бы с Сабиной скоро встретимся вновь на Cours de conversation[21]. Но, по мнению Рональда, даже этому совершенно не касающемуся его событию вряд ли суждено было состояться. Однако тут Сабина вздернула левую бровь так же выразительно, как это делала Ада Лавлейс.

2

Манфреду снились беспокойные сны о его школьных днях. Мы открыли глазок настолько широко, что поток его воспоминаний унес Нас самих назад, в Наши самые счастливые времена, о которых Мы только знаем, не видя их, и воспринимаем оттуда только те образы, что не укладываются в убогий растр человеческих языков. Ослепление не позволяет вновь появиться перед Нашим внутренним взором ни одному школьному товарищу так, как, например, Манфред может вспоминать юного Акселя, их классного вундеркинда и находящегося под угрозой вымирания гения: тщедушным, но высоким, длинноногим и длинноруким, бледным, рыжим, усеянным веснушками, с выступающим шнобелем и почти белыми глазами, в свои четырнадцать маневрирующим в мире неуверенно и осмотрительно, будто ему уже семьдесят. Мы понаблюдаем за игрой, в которую Манфред играет с ним якобы каждый год. В безрадостной плазме гимназических дней Нашей ездовой лошади Мы часто видим Акселя рядом с ним, двух аутсайдеров, которые ценят друг друга, но настоящей дружбы не заводят, тут на перемене делят на двоих шоколадку или бутерброд, там играют партию в шахматы (как правило, Манфред проигрывает, но не огорчается). Оба солнца, зеленое небо, белые лагеря на берегах мандаринового цвета реки… Фильтры, жалюзи, сбивающие с толку зеркала ослепления сделали ДХООО!ЛЫ Наших школьных лет настолько чужими для Нас, как если бы Манфреду внушили, что он видит не земной день, а картины кипучей коры Венеры под ее кислотными облаками в этой проклятой Солнечной системе. В то время как он созерцает Акселя, Сабину, ненадолго возникающего юного Рональда и кое-кого из мучителей-учителей, в Нашей памяти друзья, учителя, первые возлюбленные, менторы и тренеры присутствуют, так сказать, лишь в форме внутреннего воздействия на Наш организм, а их внешний облик полностью скрыт от Нас. Так, Аксель был бы для Манфреда зудящими вопросами в черепной коробке, а Сабина беспрестанно металась бы в Нас, не имея никаких определенных форм, в виде возбуждения, ступора и шока. Возможно, Мы заблуждаемся, предполагая все же, что Наши школьные товарищи и сокурсники намного разнообразнее по видам и обликам, чем обычные шаблонные человеки, которые отличаются друг от друга только тем, что у них внизу – болт или гайка, цветом покровного эпителия и их незамысловатыми языками или до боли варварской манерой выражаться. Зато порой Нам мнится, что Мы вновь очень отчетливо слышим щебет, посвист, шепелявый шепот, скуление-сопение, жужжание-брюзжание, воркование-бормотание, писки-визги, мурлыканье-шушуканье, утробное гудение, квохтанье-шипение – веселый гомон радостных ученических голосов в чудесном выводке Нашего первого класса, которые рассказывают истории о сотне и более планет в СЕК!ХС (ныне загадочная для Нас единица измерения). Мы знаем (полагаем, что вправе допустить), что время Нашего обучения в школе, перетекающее в Большую Учебу, по земным временным меркам охватывало примерно сто лет, прежде чем начинались Наши разные жизни на выбранных планетах.

То, что у Нас были возлюбб!ленные или Сабб!иночки, как у Манфреда, кажется, не подлежит сомнению. Что Мы с ними делали, какие подвиги с ними совершали, что в них предпринимали, скрыто завесами ослепления, за которые никогда не прорывался ни один агент. Даже если Мы поставим Манфреда перед грандиозной версией «Сада земных наслаждений» в его living room и заставим битый час теряться в догадках, Нам останется лишь констатировать, что эта картина – очередная завеса, которая с большой вероятностью гротескно искажает удовольствия Красшгатхора до животной грубости. Мы не помним, равно как и не размышляем об этом. В робких ганглиях Манфреда Мы можем лишь весьма отдаленно догадываться, что там могло быть с Нашими возлюбб!ленными; если воспроизвести все, что Нас когда-то восхищало, пользуясь примитивной, тяжеловесной азбукой человеков (кореолиза, лохмушка и буфера), это будет ослаблением, поразительным упрощением, ухудшением в попытке улучшить, чтобы не сказать коверкающим усечением стиля игры Наших многомембранных любовных органелл и вторичных фииц!целей!. И все же Мы находим весьма забавными первобытную свежесть, пробивную пылкость, ретивость, как у собак во время течки, их чувственных порывов. Когда Манфред в возбуждении и в то же время словно в трансе садится очень близко к Сабине за старую парту на курсах французского языка, как никогда не осмелился бы в их общем школьном классе, Мы думаем о том, что наши азбуки, пожалуй, в чем-то схожи.

Себя нужно остужать! Никто не понимал этого лучше, чем Аннабелла Ноэль Байрон, одиннадцатая баронесса Уэнворт, мать Ады, которая, само собой, тоже отправилась в путешествие, предпринятое Бэббиджем и историческим зеркальным двойником Сабины по большим современным текстильным мануфактурам Англии (все эти кашляющие кровью тощие девочки в хаосе снующих туда-сюда челноков), потому что хотела проверить, каким способом ее дочь играет роль доброй феи для знаменитого математика. Она думала… нет, она была уверена, что в жилах дочери циркулирует что-то от отца, ее бывшего мужа, похотливого Байрона, который под ее, Аннабеллы, крышей запрыгнул даже на собственную сестру. Предотвратить вспышку могли только разумный контроль и энергичное управление молодой женщиной. Шаблоны отверстий, большие перфокарты из плотного картона, которые вызывали главный интерес Бэббиджа и у них на глазах вставлялись в жаккардовые ткацкие станки, чтобы те, словно по волшебству, создавали на ткани сложнейшие узоры, для гарантии успеха нужно было проверять опытной рукой человеческого существа. Подыскивая зятя, Аннабелла сделала выбор не в пользу Бэббиджа, поскольку тот был слишком стар и не особо обходителен, да к тому же не из дворян. Она быстро добыла для Ады Уильяма самых что ни на есть голубых кровей, лорда Кинга, молодого, очень богатого, очень безыскусного аристократа из благородной семьи. Большая Аналитическая машина любви, заправленная простыми перфокартами желания и отказа, серыми серповидными пустошами и маленькими кружочками согласия, незатейливый шаблон перфорирующего устройства из «нет», «нет», «да», «нет», «да» быстро сделает Аду беременной и матерью