Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

следующем же уроке физик вызвал меня к доске по термодинамике. Он цеплялся к каждой формулировке, требовал слов и определений, которых в утверждённом школьном учебнике не было, и с видимым удовольствием вывел в журнале двойку.

До мартовских каникул оставалось всего три недели. Жаловаться директору было бесполезно.

С точки зрения человека двадцать первого века то, что я задумал сделать дальше, было натуральным, чистокровным доносом. Вот только я прекрасно понимал: либо найду способ остановить преподавателя, либо эта старая гнида действительно загубит мне будущее.

Эдуард Аристархович на уроках частенько заглядывал в старый немецкий курс физики Мюллера, изданный ещё до революции. Само по себе это преступлением, конечно, не было. Хотя это как преподнести и подать.

Вечером после работы я написал подробное заявление на имя начальника КрайОНО — краевого отдела народного образования. Текст составил по всем канонам сталинского канцелярита: «…сознательно игнорирует утверждённые советские учебные программы», «пытается протащить в преподавание чуждую идеалистическую физику буржуазных авторов», «предвзято относится к комсомольскому активу и занижает оценки».

Последняя формулировка была, конечно, обо мне. Если уж жаловаться, то жаловаться нужно было не на кляксы, а на идеологическую диверсию.

Копию заявления я лично отнёс в райком ВЛКСМ. К ней приложил лист с контрольной работой.

Эффект превзошёл все ожидания.

Уже во вторник на урок физики без предупреждения явилась инспектор КрайОНО вместе с завучем. Эдуард Аристархович, увидев комиссию, мгновенно растерял всю свою прежнюю спесь.

Инспектор не вмешивалась, просто сидела, слушала и делала пометки. А в конце урока завуч указала Эдуарду Аристарховичу «на методологические недостатки в работе», а также мне разрешили в индивидуальном порядке пересдать комиссии все неудовлетворительные оценки. В комиссии были завуч, инспектор и сам Эдуард Аристархович.

Можно сказать, что отличную оценку по физике я выгрыз зубами.

Наконец на улицах Краснодара вовсю запахло цветущей сиренью, а вечно грязные лужи на Карасунах окончательно подсохли. Потом был радостный, кумачовый Первомай с обязательной демонстрацией, а на Девятое мая — торжественные речи и минута памяти. В конце мая мы всем классом сходили на Привокзальную площадь — смотреть на торжественное открытие нового здания железнодорожного вокзала Краснодар-1.

На фоне старых, изувеченных войной домов вокзал в стиле сталинского ампира казался настоящим дворцом.

Потом был последний звонок, и наступили выпускные экзамены. Самый первый, по традиции, — письменное русское сочинение. На него отводилось без малого шесть часов.

Целый месяц до этого мама третировала нас с Борисом нещадно. Нина Матвеевна Жерикова преподавала русский язык и литературу в третьей женской школе. Она прекрасно знала всю подноготную и номенклатуру ГОРОНО, примерно просчитывала возможные темы и гоняла нас по ним до седьмого пота. Особо налегали на «Молодую гвардию» Фадеева. На дворе стоял пятьдесят второй, и в школьную программу как раз внедрили новую, свежепереписанную редакцию романа. Старую книгу, где Фадеев «недостаточно ярко отобразил руководящую роль партии», изъяли из всех библиотек, а за цитирование прежнего текста на экзамене можно было сразу схватить «неуд».

— Валя, ну что ты пишешь как сухарь! — выговаривала мама, сердито стуча карандашом по столу. — Образ Олега Кошевого в новой редакции должен дышать партийным руководством! Ну-ка добавь пафоса, напиши про стальной характер коммунистов-подпольщиков, про мудрую волю ЦК! Переписывай абзац!

Я вздыхал и исправлял текст. Мой разум человека из двадцать первого века бунтовал против этой идеологической шелухи, но спорить с мамой Ниной было делом бесполезным.

И вот он — день первого экзамена. Актовый зал школы № 11.

Парты расставлены в шахматном порядке, с огромного парадного портрета на стене сурово и внимательно смотрит товарищ Сталин.

Николай Воронов ободряюще хлопнул меня по плечу. Он, как секретарь школьного комсомола, заметно нервничал за показатели всей организации.

У окна на первый ряд уселся Герман Лужской, с привычным выражением высокомерия на лице. Наверняка его отец, крупный партийный чин, уже разузнал темы сочинений через свои каналы в КРАЙОНО.

Фитиль-Самарин тоже сел в первом ряду. Невозмутимо разложил на парте запасные стальные перья «Звёздочка», похоже он совсем не волновался. Не то темы знал, не то был уверен в своих силах. Борька Белов занял место позади меня. Подмигнув, он одними губами прошептал: «Прорвёмся».

На часах пробило ровно девять. Директор школы под присмотром инспектора торжественно вскрыл запечатанный тёмно-коричневым сургучом конверт. Ассистенты тут же вывели мелом на доске три темы. Первая — по Пушкину. Вторая — «Образ Павла Корчагина — пример для советской молодёжи». А вот третья тема заставила меня внутренне улыбнуться: «Тема социалистического труда в послевоенной советской литературе».

«Ну, мамочка, спасибо тебе!» — мысленно поблагодарил я.

Эту коварную тему мама Нина разложила мне по полочкам буквально за два дня до экзамена. Она тогда допоздна заставила нас с Борей сидеть над романами Василия Ажаева «Далеко от Москвы» и повести Галины Николаевой «Жатва». Мама со всей строгостью вдалбливала в наши головы готовые конструкции. Заставила меня вызубрить наизусть цитаты о самоотверженности советских инженеров, строящих нефтепровод в тайге, и выписать тезисы о стахановском движении на кубанских колхозных полях.

Проверяющие из ГОРОНО обожают, когда школьники связывают литературу с четвёртой пятилеткой и восстановлением страны. Я тогда поворчал немного на мамин энтузиазм, а сейчас у меня в голове лежал идеальный, выверенный до запятой план сочинения с цитатами о «трудовом подвиге простого советского человека».

Я бережно расправил выданный лист со штампом, положил под руку промокашку и аккуратно вывел каллиграфическим почерком: «Экзаменационная работа по литературе ученика 10-го класса „Б“ Жерикова Валентина…».

Самый первый и самый важный бой за золотую медаль начался безупречно.

Глава 9

Июньский выпускной вечер в актовом зале одиннадцатой мужской школы прошёл ожидаемо. Торжественные речи директора, напутствия из райкома комсомола, зависть Германа Лужского, злость Самарина, довольный взгляд Бориса, мрачное выражение лица Лёньки Радченко.

Лужской, как и я, был комсоргом класса, но никакой другой общественной работы он не вёл. На мне же были стенгазеты и фельетоны. К тому же учился я легко и отлично, учителя дружно хвалили. Кем бы ни был твой отец, но отвечать за тебя на экзамене он не станет. Герману по слухам брали репетитора по математике, но «срезался» он на химии, поставили четвёрку, хотя там и на тройку знаний не было. Самарин же кроме русского и английского языков нигде больше не проявил себя. И чего тогда мне завидовали?

Борис получил за все экзамены «хорошо» и был счастлив.

За кого мне было обидно, так это за Лёньку Радченко. Он отвечал передо мной по физике, и я своими глазами видел, как его пытались