Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

Перед нами выступал десятый «А». Герман Лужской, выстроив своих комсомольцев в ровную струнку, лично дирижировал хором. Они пели «Гимн демократической молодёжи». Пели правильно, чисто, парадно, я бы даже сказал «политически верно». Фитиль-Самарин на первом ряду согласно подпевал. Зал аплодировал вежливо, но без восторга. Это было скучно для новогоднего выступления.

— А теперь, — объявил Воронов, выйдя к микрофону, — сатирическое обозрение десятого «Б» класса!

Зал притих.

Борька выскочил на сцену и запел куплеты, которые мы сочиняли при помощи моей мамы. Первый куплет он посвятил прогульщикам:

Кто урок проспал с утра —

Тот герой у нас едва!

А дневник откроешь — пусто:

Ни одной отметки грустной!

По залу прошёл смех. Борька выдержал паузу и тут же взял следующий куплет — про любителей покурить за школьным сараем:

Кто дымит за школой тайком,

Тот считает себя мужиком.

Только кашляет громко потом —

Вот и весь разговор о таком!

На этот раз засмеялись уже громче. Несколько старшеклассников в первых рядах переглянулись. Третий куплет достался тем, кто любил на уроках смотреть в окно вместо того, чтобы слушать учителя:

На уроке тишина,

А у Васьки — жизнь одна:

То он смотрит на ворону,

То мечтает о футболе.

Борька специально сделал серьёзное лицо, будто выступал на настоящей сцене, и зал окончательно оживился.

Самарин судорожно полез в карман за своим блокнотом, но остановился, похоже, ничего крамольного в куплетах не нашёл. Прогульщики, курильщики и лентяи формально были объявлены врагами исключительно школьной дисциплины.

— И новогоднее чудо! — провозгласил Борька, делая театральный пасс руками в сторону тёмного угла сцены, где на табуретке стояла моя фарфоровая чашка. — Рассеем туман серости и лени!

Это был мой выход. За кулисой я приготовил нехитрый химический фокус. Всё получилось секунда в секунду: в чашке вдруг вспыхнуло яркое пламя, а следом поднялось густое облако белого дыма.

В зале ахнули.

Борька эффектно взмахнул руками, отступил на шаг и торжественно произнёс:

— Вот что бывает, товарищи, когда к науке подходишь без лени!

Зал взорвался аплодисментами.

Дым красивыми клубами поплыл над сценой, окутывая Борьку, точно мага. Девчонки улыбались, пацаны были менее сдержанными — орали во всё горло и топали ногами. Это был абсолютный, безоговорочный триумф.

Борька раскланялся под грохот аплодисментов. На этой сцене, в лучах прожекторов и клубах моего химического дыма, он снова был королём. Когда мы убрали реквизит и вышли за кулисы, к нам подошёл Николай Воронов и молча пожал руки.

И снова — как страшный контраст этому яркому веселью — то, что происходило у меня дома буквально за стеной.

Дядю Витю тоже арестовали, но через три дня отпустили. Вернувшись, он рассказал, что Вере предъявили обвинение по статье 58−1'а' — измена Родине, скорее всего дадут двадцать пять лет и конфискуют имущество. Поскольку собственного жилья у неё не имелось, конфисковывать было особенно нечего. Деньги у Рыбаковых, наверное, забрали ещё во время обыска, но я этого не знал наверняка. Мама строго-настрого запретила мне даже подходить к соседской двери.

Бабушка всё же поговорила с дядей Витей. Он принёс из отделения бумагу, в которой сообщалось, что его вместе с женой высылают в отдалённый район Сибири сроком на пять лет под надзор органов МГБ как членов семьи изменницы Родины.

В те годы подобные решения в отношении членов семей осуждённых за измену действительно применялись. Но это не означало, что родственников каждого арестованного автоматически отправляли в ссылку. Для этого существовало отдельное решение органов. В данном случае оно уже было принято.

На сборы Рыбаковым дали всего сутки. Никаких пассажирских поездов и удобств, разумеется, не полагалось. Им велели явиться на товарную станцию Краснодар-2 к назначенному часу с вещами. В дорогу разрешили взять только самое необходимое — тёплую одежду, одеяла, немного посуды и еды. Весь их нехитрый скарб уместился в два связанных узла и старый чемодан. На новом месте им предстояло начинать жизнь с абсолютного нуля, под присмотром коменданта.

Стыдно признаться, но мы даже не высунулись из комнаты их проводить. Только в окно, сквозь узкую щель между занавесками, смотрели, как Рыбаковы уходили. Бабушка крестилась и что-то тихо бормотала себе под нос.

Ей-богу, я и сам был готов молиться, чтобы эта «рука правосудия» обошла нашу семью стороной.

Впрочем, жизнь брала своё, и за предпраздничными хлопотами гнетущие мысли постепенно отступили — Новый год наступил уже через два дня. Мы посидели вместе с Беловыми, скромно отпраздновали, пожелали друг другу всего самого хорошего. Моим женщинам я преподнёс шикарный подарок — швейную машинку. Мама сразу загорелась идеей за время зимних каникул сшить себе что-нибудь к началу новой четверти.

В прошлой жизни кубанская зима ассоциировалась у меня исключительно со слякотью и дождём. В начале пятидесятых климат явно отличался не в лучшую сторону. Краснодар вдруг занесло снегом так, что дворы и улицы основательно завалило. Работы по расчистке тротуара возле аптеки мне, конечно, прибавилось. Зато в школу теперь ходить не нужно было, и махать лопатой я приноровился с самого утра.

А третьего января, точно как снег на голову (чтоб его, этот снег!), к нам заявился Иван Михайлов. Медведь приехал в гости из Хадыженска, ввалился во двор, таща на плече мешок с картошкой. Вещей у него было немного — всего один скромный чемодан. Зато помимо картошки Иван приволок сушёных грибов, кусок домашнего сала и банку солёных огурцов.

— Это вам от матери, — пояснил он, сваливая всё добро на кухне.

Баба Лиза только руками всплеснула. Для неё такой подарок был куда ценнее любых гостинцев из магазина. Картошка зимой — уже половина обеда, сало можно было пустить в дело хоть на неделю, а сушёные грибы бабушка сразу начала прикидывать, в какой суп их лучше бросить.

Прибавлению рабочей силы баба Лиза обрадовалась. Тут же сообщила, что место для ночёвки имеется, только расчистить его сначала нужно. Мы решили, что вполне можем временно перебраться в комнаты Рыбаковых. Дом ведь всё равно принадлежал маминым двоюродным сёстрам, а после высылки соседей их половина оставалась пустой. Хозяйки, насколько я понимал, возражать не будут.

Правда, в комнатах Рыбаковых царил полный разгром. В той, что больше по размеру, по полу толстым слоем лежали перья из распоротых подушек, повсюду валялись какие-то вещи. Но для того и нужны были помощники.

Медведя история с арестом соседей ничуть не испугала. Я, для проверки, так сказать, его характера, ещё и про Бориса рассказал. По настоянию мамы, Анна Ивановна с сыном