Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

этого слово предоставили самому Борису. Он вышел. Не стал стоять внизу, а поднялся на сцену. Борис репетировал это выступление, и ему нужна была вся публика в зале, всё наше внимание.

Не совру: даже у Самарина буквально отвисла челюсть. Я же говорил, что Борька талант. Талантище! Он произнёс свою речь так, что ему поверили почти все. А может, и вообще все — просто такие, как Герман, из вредности хотели напакостить.

— Кто за то, чтобы объявить Борису Белову строгий выговор с занесением в учётную карточку и оставить его в рядах Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи? — неожиданно для меня огласил формулировку Воронов после речи Бориса.

Первым взметнул руку Лёнька Радченко. За ним — я. Потом медленно начали подниматься руки по всему залу. Пацаны тянули их вверх, пряча глаза, но голосуя за жизнь Борьки. За исключение из комсомола подняли руки всего пять человек во главе с Самариным и Германом, но они остались в жалком меньшинстве.

Директор покрутил головой, оценивая происходящее. «Ответственный товарищ» из райкома комсомола пожал плечами и не высказался против.

Вот она — сила настоящего искусства!

— Собрание объявляется закрытым. Все свободны, — сухо завершил Воронов.

Как только основная масса школьников хлынула к дверям, я взял Борьку за локоть и помог ему подняться.

— Идём, Борь.

И мы пошли к выходу плечом к плечу. Пусть теперь на Борьку косились в райкоме, пусть формально на нём висел тяжёлый выговор, но в классе, на глазах у этих номенклатурных сынков, он оставался моим другом. И эту черту я переступить им не позволю.

Глава 6

В воскресенье Мишка и Толик, как обычно, пришли к нам на Калинина. Конечно же, первым делом они спросили о моих новых соседях, которым помогали с переездом. Решив, что стоит быть честным, я кратко и без прикрас выложил всё, что произошло с Борькой Хмелем. Рассказал про арест его отца, про обыск на Кирова и про то, как в среду на комсомольском собрании нам пришлось выдержать настоящий бой.

Здесь важно понимать, что пацанам нет ещё и пятнадцати лет. В таком возрасте психика особенно податлива. Подросток впитывает правила, которые устанавливают взрослые, и не всегда умеет отделять собственное мнение от того, что ему постоянно повторяют дома, в школе, по радио. Тем более когда слова «враг», «предатель», «бдительность» звучали отовсюду и воспринимались как истина. Пацаны вполне могли испугаться. Но точно так же они могли запомнить совсем другое. Именно это я им и постарался донести.

Мишка выслушал меня молча, только желваки на его скулах заходили ходуном, а кулаки так сжались, что побелели костяшки. Он сам был из хадыженской рабочей семьи и цену людскому горю знал отлично.

— Ну и шкуры же этот твой Лужский с Фитилём, — процедил Мишка, глядя в окно на серый ноябрьский туман. — Борька парень мировой, мы же вместе немецкий грузовик тащили… Валь, ты скажи, чем помочь? Борьке сейчас плечо нужно.

— Поможем, Мих, обязательно поможем, — ответил я, благодарно кивнув. — Мы своих не бросаем.

Чтобы хоть немного сбить тяжёлое напряжение, я повернулся к Толику. Тот сидел на краю дивана притихший, но на мои последние слова покладисто покачал головой.

— Ладно, соколы, Борьку мы вытащили, — заверил я и, толкнув Толяна локтем в бок, поинтересовался: — Расскажи, к Люсе в гости сходил? Она же тебя там давно караулила. Позвала на чай-то?

Толик несчастно вздохнул, и его уши запылали.

Тут нужно кое-что пояснить. Пока было относительно тепло, пацаны переодевались в мою старую одежду. В ней можно было и в кино сходить, и просто по городу прошвырнуться. Но запаса тёплых вещей у меня, к сожалению, было ограничено. В ноябре пацаны ходили исключительно в своей форме. По этой же причине старались не появляться в центре Краснодара, опасаясь нарваться на патруль. Мало ли кто там старший окажется. Вдруг захочет просто так придраться к воспитанникам школы.

В общем, своей формой Мишка и Толик могли очаровывать исключительно соседских девчонок. Те, кстати, только рады были обратить на себя внимание таких перспективных парней.

— Люся позвала, — буркнул Толик в ответ на мой вопрос, пряча глаза.

Я сразу заподозрил что-то неладное, да и насмешливая физиономия Михаила подтверждала: посещение гостей не прошло гладко для Анатолия. К тому же Люся, по словам соседки Дарьи Кузьминичны, по возрасту больше мне подходит. Она старше моих друзей года на полтора, но вот запали ей в душу погоны, на простых «гражданских» внимания не обращает.

— Ну и чего ты там натворил? — поторопил я Тольку с рассказом.

Тот вздохнул и продолжил повествование:

— Усадила меня Люся за стол. Такой круглый, со скатертью. Над ним лампа в абажуре висит, а от неё кисти свисают — вроде золотые. Мама её вышла познакомиться. Чашки, блюдечки расставили, — появившаяся в комнате баба Лиза как раз тоже с чайником, невольно притормозила, прислушиваясь. — Потом Люся банку с вишнёвым вареньем на стол поставила. И ещё такие махонькие стеклянные тарелочки, с волнистыми краями. Я сижу, смотрю на эту фитюльку и в толк не возьму: зачем она?

— Ну и? — поторопил я, уже примерно догадываясь, чем всё закончилось. Баба Лиза тоже еле сдерживала смех.

— Ну, я на эту тарелочку внимания не обратил. Вдруг для красоты так положено, — пожал плечами Толик. — Запустил ложку прямо в банку, зачерпнул побольше, с горкой, и чаем запиваю. Гляжу, а у матери Люси аж очки на нос съехали. Лицо сделалось такое… Она ложечку свою отложила и делает мне замечание: «Молодой человек, есть же розетка!»

Мишка откровенно захохотал, откинувшись спиной на валик дивана:

— Розетка⁈

— Откуда же я знал, что городские эти крошечные блюдечки под варенье используют! — возмутился Толик. — Мол, нельзя ложкой в общую банку, нужно себе отложить. И зачем посуду пачкать? Сижу, как дурак, варенье в горле застряло… Кое-как чай допил, извинился и боком-боком к дверям. Больше я к этим интеллигентам ни ногой.

Мы с Мишкой захохотали, баба Лиза деликатно хмыкнула. Пацанская неловкость Толика заметно подняла всем настроение.

Гулять они в этот день никуда не пошли. Как раз Борис появился, и мы нашли новую тему для разговоров. Бабушка нам не мешала: скрылась за шторкой, разделявшей комнату, и что-то там шила. Мамы дома не было. У неё в школе опять какая-то общественная работа образовалась.

Снова она нахватала часов и дополнительной нагрузки. Сначала было полторы ставки, потом одна преподавательница ушла в декрет, а после родов сразу уволилась — уехала к мужу-офицеру на Сахалин. Ещё кто-то заболел, и