Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

Естественно, приезду Ивана обрадовались и Толик с Мишкой. Забросали его вопросами. Михаилу Иван передал письмо от родителей и немного денег. На Толика посмотрел грустно и сообщил:

— Твоя мать на днях девочку родила. Велела тебе весной возвращаться домой — огород копать некому.

— От кого родила? — задал вопрос Толик.

Медведь потупил взгляд, пожал плечами, но всё же добавил:

— От кого-то с буровой.

— Толя, никуда ты не поедешь, — поспешил я вмешаться. — У тебя старший брат есть. Сёстры твои уже большие. Сами вскопают.

Потом сообразил, что аргументов маловато, и стал перечислять, от чего помощь Толика там не нужна. Мать на него не тратится: обувь покупать не нужно, кормит его государство, учёба идёт. А дома придётся снова становиться лишним ртом. Раз уж он решил стать лётчиком, то не стоит рушить себе жизнь.

Управившись с уборкой, мы дружно пошли гулять. Медведь уверил пацанов, что уже стемнело, поэтому вряд ли поблизости найдётся патруль. А если всё-таки появится — успеем убежать.

Выйдя со двора, мы направились к перекрёстку Калинина и Коммунаров. Если спуститься немного вниз по склону, там начиналась низина с небольшим водоёмом, одним из многочисленных заболоченных участков старого русла Карасунов. Летом здесь шумел камыш, квакали лягушки и стояла тяжёлая влажная духота, а зимой всё превращалось в настоящий снежный полигон для местной детворы.

В тот день народу на склоне собралось — казалось, пол-Краснодара! Мальчишки из соседних дворов гоняли по льду на самодельных коньках, примотанных верёвками прямо к валенкам, а те, кто постарше, штурмовали крутой склон на деревянных санях с железными полозьями.

Мы носились, толкались, падали в снег и снова лезли наверх. Мороз щипал щёки, валенки быстро покрывались снегом, а от крика и смеха вокруг стоял настоящий гвалт.

Позабылись все тревоги и неприятности. Я снова был мальчишкой, дорвавшимся до зимы и игр с друзьями.

* * *

* Реальная история, рассказанная мне читательницей Авророй, про свою маму. Нестерова Людмила Александровна работала в начале 50-х годов стенографисткой, присутствовала на допросах (когда людям иглы под ногти вгоняли и прочие пытки устраивали), не выдержала, уволилась. За ней приехали, арестовали и посадили в тюрьму. Правда, там уже вскоре умер Сталин, начались «чистки», и в заключении она пробыла всего полгода.

Глава 8

Новогодние каникулы пролетели как один день, оставив после себя горы расчищенного у аптеки снега. Мама сшила обновку на «Зингере», Беловы поселились в маленькой комнате возле кухни, а мне выделили ту, что была побольше. Правда, и мебели туда снесли немало: заволокли диван, поставили один шкаф, все три комода, два из которых принадлежали Анне Ивановне, и заполнили их вещами, хранившимися до этого на чердаке.

Мама сначала хотела отдать эту комнату Беловым, но они сами отказались. Борькина мама ночевала дома очень редко — обычно дежурила в яслях. Днём ей нужно было спокойно отсыпаться. И как тут поспишь, если Борис ходит или занимается?

Гораздо удобнее оказалось, когда мы учились с ним вместе: сидели за одним столом, разбирали задания и никому не мешали в той комнате, что стала моей. В феврале Борис собирался увольняться с работы и идти учиться в ДОСААФ — на шофёра третьей категории. Конечно, сначала ему пришлось пройти медкомиссию. Будущих призывников отправили на первоначальную приписку. По словам Бориса, врач долго его крутил: заставил приседать, послушал сердце, проверил зрение и наконец вывел в карточке: «Годен. Сухопутные войска».

Проблема возникла, когда очередь дошла до какого-то капитана. Тот придирчиво изучал биографию Бориса. Военкомат — не то место, где можно было написать, что родители развелись, а о местонахождении отца ничего не известно. Пришлось излагать правду: отец осуждён по статье 58−10.

Ожидаемо, капитан решил отказать Борису в возможности учиться в ДОСААФ.

Ну-ну… Зря я, что ли, с Борькой репетировал перед зеркалом различные эмоции на все случаи жизни, подробно инструктируя его, как держаться в нужный момент? Подобную ситуацию я предвидел и заранее настроил друга на то, что будущее в его собственных руках. Нужно было убедить капитана — и получить своё.

Борька получил. Потом рассказывал мне, как именно это провернул.

— Сделал шаг назад, уронил голову на грудь, а потом ка-а-ак посмотрю на него. В глазах — преданность делу Ленина-Сталина, на ресницах — честная комсомольская слеза. Голос на полтона ниже, чтобы с хрипотцой, как у Черкасова в «Сталинградской битве». «Товарищ капитан, — говорю, — отец оступился, но я-то комсомолец!»

— А-а-артист, — похвалил я. — Только такое говорить можешь мне и больше никому.

— Что ж я не понимаю, — согласился Борька.

В классе он постепенно возвращал свои позиции. Медленно, но уверенно обаяние работало в его пользу. Не знаю, забыли бы в конце концов одноклассники об аресте Борькиного отца, но тут случилась новая, очень похожая история — и уже с отцом Лёньки Радченко, нашего комсорга.

Отца Лёньки, профессора Кубанского медицинского института, взяли под белы ручки прямо посреди лекции. Вменяли ему статью 58−7 — вредительство. По школе поползли слухи: якобы на кафедре профессора сознательно ставили партийным чиновникам неправильные диагнозы, а советских граждан травили неверными дозировками лекарств.

Ситуацию для Лёньки осложняло и то, что его мама, Софья Марковна, была еврейкой. Само по себе это, конечно, не делало человека виновным ни в каком преступлении. Но в начале пятьдесят второго года происхождение уже могло стать поводом для подозрений и пересудов. В стране уже вовсю раскручивалась кампания против «безродных космополитов», и люди привыкли искать за каждым арестом какой-то тайный заговор.

Теперь в коридорах школы от Лёньки Радченко шарахались, как от чумного. На переменах вокруг нашего обычно весёлого и деятельного комсорга образовался вакуум: парни, которые ещё вчера заглядывали ему в рот, теперь старательно обходили стороной.

На большой перемене Лёнька одиноко стоял у окна, глядя на засыпанный снегом школьный двор. Я посмотрел на Борьку. Тот сжал кулаки, шумно выдохнул и, не говоря ни слова, уверенно зашагал через пустой коридор прямо к Радченко.

Борис, как никто другой в этом классе, знал, каково это: когда твой мир рушится за одну ночь, а вчерашние друзья вдруг начинают смотреть на тебя как на человека, от которого лучше держаться подальше.

— Ты держись, — как мог подбодрил он Лёньку.

— Жизнь она долгая. Многое изменится, — добавил я для комсорга и, заметив недоверчивый взгляд парня, у которого рухнуло буквально всё в жизни, не удержался и добавил: — Вспомни мои слова в начале