На краю звездопада - Наталья Сергеевна Чернышева

Ах, увидеть бы! И нарисовать.

Но… как же трудно сделать первый шаг. Наверное, так же трудно, как юному апарие впервые поверить в свои крылья и шагнуть с вершины родовой башни в пропасть. Сае рассказывал, дети у них не летают, у детей и крыльев-то нет, крылья вырастают к концу второго десятка жизни и считаются признаком взрослости. Не летал ещё ни разу, значит, ребёнок.

В прежние, покрытие мраком отсутствия цивилизации времена, первый полёт страховать запрещали неукоснительно. Если ты разбился, значит, такова твоя судьба: небо не приняло тебя.

Разбиться мог кто угодно, не обязательно самый слабый. Случалось, что и сильные-красивые, надежда и гордость семьи, заканчивали свою едва начавшуюся жизнь на камнях…

Представляете, как это их детям до сих пор страшно?! Встать на край, оттолкнуться и – в пропасть…

Некоторые так и не преодолевают барьера. Остаются вечными детьми, с ограничением в правах: нельзя вступать в брак, рожать детей, владеть имуществом, служить в армии… и много чего нельзя ещё. Правда, отменить ограничение можно в любой момент, просто прыгнув в эту чёртову пропасть. И там уже или взлетишь наконец-то или снова получишь год бескрылой жизни. Разбиться-то в любом случае не дадут. Не древние времена. Хотя, может быть, лучше бы дали умереть, чем так… Жизнь тела значит меньше, чем жизнь души. Так считают апарие, но всё же дают шанс самому последнему неудачнику всё-таки подняться.

Бывали случаи, рассказывал Сае, когда в звонкое небо взлетал в первый раз уже глубокий старик, и оставался под солнцем навсегда: не выдерживало сердце…

Вот и я сейчас на таком же краю. Или взлечу или умру, потому что я не апарие и второго шанса у меня не будет. Я не знала, откуда во мне такая уверенность, что если не сейчас, то уже никогда. Просто – знала. И оснований не верить собственному ощущению не было.

Но как же страшно! До дрожи в пальцах и темноты перед глазами. Внутри барьера, в колыбели, в детском манеже тоже ведь неплохо жить, если вдуматься.

– Я… я не знаю, – призналась я наконец.

– Честный ответ, – в глазах доктора Хименес проявилось нечто вроде уважения. – Ну, что ж, может, попробуешь узнать?

– А как? – спросила я.

– Просто. Что ты любишь делать больше всего?

– Вправду просто, – признала я. – Рисовать. Больше всего я люблю рисовать. Вот только…

– Есть проблемы? – проницательно спросила доктор Хименес.

Как объяснить ей? Про изменяющиеся рисунки, пугавшие больше всего на свете? Хуже темноты, хуже кошмарных снов, хуже любой болезни. Болела я редко, но если болела, мир вокруг качался, превращаясь в сплошной изменяющийся рисунок, и впору было сойти с ума, потому что ни остановить, ни замедлить сошедшую с ума живую картину я не могла.

– Но вы ведь знаете сами. Доктор Дженкинс вам рассказал!

– Я хочу увидеть сама. Нарисуй что-нибудь, Десима. Пожалуйста.

Управляющая нейросеть комнаты тут же организовала столик с рисовальными принадлежностями. Обычное дело, вся мебель прячется в полу, реже – на потолке, и активируется только в момент надобности. Но я отметила, что доктор Хименес подготовилась именно к моему посещению.

Потому что краски были из тех, какими любила пользоваться именно я. Спиртовые ретро-краски, их изготавливали на фабрике специально для меня… И холст. И маркеры с карандашами…

Я подумала, что нарисую камнеломку. Это самое простое. Серую скалу, снег в расщелинах, оранжевый цветок. Как он свисает вниз на тоненьком стебельке и качает яркой метёлкой на ветру, а с длинных тычинок летит по ветру золотистая пыльца. Искорки огня в мире снега и камня… Холодный воздух, – я знаю, как рисовать холод, такие штрихи, придающие объём… и вот на холсте распахивается окно в наполненный холодным солнечным светом зимний мир…

Жаль, запахи картина передать не может. Соль океана, прелой земли, влажного камня, нежный, сладковатый аромат камнеломки…

Я начала рисовать, ощутив в пальцах знакомое жжение, как всегда, перед созданием нового образа. Я почти увидела нарисованное: серый камень, белый снег и яркое пятно цветка, свешивающегося из трещины, в которой летом застряло, а потом проросло семечко…

Но что-то пошло не так. Я сразу почувствовала это «не так», но ещё надеялась переломить в свою пользу; раньше мне это иногда удавалось. Но не сегодня. Не сейчас.

Линии не хотели складываться во внятный образ. Они вырывались из рук, покрывали холст прихотливой вязью и продолжали жить уже там. Изменяющийся рисунок, какое несчастье! Снова. Опять.

– Довольно, – мягко сказала доктор Хименес, касаясь своей ладонью моей руки.

Я не успела отдёрнуться. Крикнуть, что это опасно, и не надо трогать. Ничего не успела. И замерла в ужасе, ожидая чего угодно, какой угодно пакости...

– Десима, – позвали меня мягко, но настойчиво. – Открой глаза. Не бойся.

Она жива, уже хорошо. Можно разжать сомкнутые в спазме веки. Не сразу, но у меня это получилось.

Холст сиял девственной белизной. Я даже рот приоткрыла: как это? Как это так?! Я же сама рисовала, я видела это! Сломанный в момент напряжения маркер источал запах чернил. Оранжевых, я запомнила цвет. Яркое пятно оставляло на сетчатке след, как от полыхнувшей молнии.

– Пойдём, присядем, – предложила доктор Хименес. – Я объясню тебе, что случилось. Будешь слушать?

Я кивнула. Страх не отпускал меня. Блузка липла к телу, ладони вспотели. Но я позволила отвести себя на мягкий диванчик и усадить.

– То, что ты сейчас показала, – неторопливо начала разговор доктор Хименес, – это паранормальный скан, обычный для нас. Но исполненный на двоечку. Даже на единичку с плюсом. Своих студентов за такое я никогда не хвалила и отправляла на дополнительную подготовку.

– Но он же менялся!

– Скан? Конечно. В динамике они все меняются, рутинная работа, в общем-то. Твоя паранорма и моя – они из одного спектра. Умение видеть так называемые ауры – часть паранормального зрения, присущего нам обоим. Только я прошла обучение, а ты нет. Поэтому переход на такое зрение тебя пугает.

– Не может быть, чтобы всё было так просто, – решительно заявила я. – Мне бы объяснили давным-давно!

– Тебе объясняли, – скупо улыбнулась целительница. – Просто тыне виделаобъясняющих. Поэтому объяснение в одно ухо влетело, а в другое вылетело, совершенно не задев сознание. Бывает.

– А вас, получается, я вижу? – помолчав, спросила я.

– Меня тывидишь.Рискну предположить, что