Капралъ - Геннадий Борчанинов

Я пощупал. Сукно было рыхлое, неприятное на ощупь, ворс лез во все стороны.

— Гниль сплошная, — сказал Иваныч. — А по бумаге доброе сукно. Мера сошлась, а вещь не та, вот тебе и вся хитрость. И недостачи никакой нет, придраться не к чему. Аршины-то все тут они.

Он прошёл дальше, посветил на полку с башмаками.

— А тут смотри. Числится семьдесят пар. И лежит тоже семьдесят. Только три десятка из них, вот, гляди.

Иваныч снял одну пару и сунул мне в руки, под свет свечи. Подмётки на башмаках были стёртые насквозь, дырявые, внутри виднелось что-то тёмное, засохшее.

— С покойников обувка, — невозмутимо сказал Иваныч. — Даже не мыли, так сняли, в кучу свалили, посчитали и записали как годные. Кто-то новые получил и продал, а эти обратно на полку положил. Числом-то сходится всё.

Я стоял с мертвецкими башмаками в руках и молчал.

— Вот тебе и разница между твоей бумагой и моей полкой, — сказал Иваныч. — У тебя по бумаге не хватает. А тут всего хватает. Только всё гнилое.

Мы вернулись к столу.

— Садись, сличим, — сказал старик.

За столом мы просидели до третьих петухов.

Я переписывал всё набело из своей бумажки. Сокращения разворачивал, столбики выстраивал так, чтобы понял и дурак — слева то, что по бумаге отпущено, справа то, что Иваныч руками нашёл, посередине разница. Иваныч диктовал по своей тетради, водя пальцем по цифрам, и время от времени останавливал меня, потому что писал я быстрее, чем он читал.

По итогам выходило, что за полтора года через один только ротный цейхгауз прошло столько сукна, кожи и холста, что можно было одеть заново целый батальон, и это без денежных статей, которые мы пока вовсе не рассматривали.

— Ты, Вася, понимаешь, что делаешь сейчас? — спросил Иваныч часа через три, глядя, как я макаю перо в чернильницу и вывожу ровные красивые строки.

— Приход с расходом свожу, — ответил я.

— Не придуривайся. Я не про то. Покуда грамотка твоя в тайнике лежала, её никто, кроме тебя, прочесть не мог. Хоть отними, а что написано — и не разберёшь. А теперь пишешь так, чтобы всякий понял, — сказал Иваныч.

Я отложил перо и размял пальцы.

Он, как всегда, был совершенно прав. Пока записи существовали в виде шифра, они были просто памяткой. Теперь они становились документом, которым можно кого-то утопить, или наоборот, за который топят. А Климов мне это ещё осенью говорил, бумага что ружьё, и попусту в людей не тычь. А теперь сам сидел и заряжал это самое ружьё.

— Спрячем. В надёжном месте, — сказал я.

— Ага, — кивнул Иваныч. — Значит, у меня спрячем, ко мне на склад никто не сунется. А если и сунется — я первым узнаю.

Он помолчал немного, очинил для меня новое перо.

— Ещё одно, Вась. Я потому тебя и позвал, не только из-за цифири, — сказал он медленно. — Человек ко мне подходил.

— Что за человек? — хмыкнул я.

— Маркитант. Шлёма, при полку торгует мелочью всякой, ты его знаешь, с обозом трётся. Табачок, водка, иголки, нитки, барахло всякое, — сказал Иваныч.

— Ага. И чего этот Шлёма хотел?

— Поздравить пришёл. С новым назначением, — сказал Иваныч, и в голосе у него никакой радости не звучало. — Штоф принёс, хороший такой, посидели с ним, поговорили за жизнь. А он мне потом и говорит, мол, тяжело, поди, господину каптенармусу с ветхим имуществом, его ведь списывать надобно. А списанное куда девать? По уставу или жечь, или на ветошь. А оно ведь, говорит, ещё и послужить может, ежели в добрые руки. И он бы, говорит, купил бы, как за целое. По совести, не обидел бы.

Я посмотрел на него, забрал перо.

— Прямо так и сказал? — хмыкнул я.

— Нет, конечно. Он всё вокруг да около ходил, полчаса коршуном кружил, я и не сразу понял, к чему он клонит, — сказал Иваныч. — Я, Вася, сколько лет живу, ни разу такой обходительности не слыхивал. Ни одного слова он прямо не сказал. Ежели б я донёс, так он бы завтра поклялся, что только про ветошь говорил, и ни слова боле.

— А ты чего?

— А я ему сказал, что ветхого у меня нет, всё в исправности, — пожал плечами старик. — Он посмеялся и ушёл, а штоф оставил.

Он сунул руку под стол и выудил оттуда пузатый тёмный штоф, полный, с целой печатью.

— Я и не открывал даже, — сказал он.

Мы оба посмотрели на этот штоф, но никакого желания откупорить и распить у меня не было.

— Не просто так он пришёл, — сказал я. — Знал, к кому идти.

— Ага.

— Знал, что место освободилось, и кто теперь на нём. И что тут можно делать, потому что раньше делал, с Гаврилюком. И на Гаврилюка он, видимо, тоже не сам вышел. Кто-то ему подсказал, иди, договоришься, мол.

Старик медленно кивнул.

— Расспросить его хочешь? — спросил Иваныч.

— Нет, — покачал я головой. — Спросишь — а он завтра исчезнет, и мы с пустыми руками останемся. Надо его не спрашивать, а смотреть, к кому ходит и с кем дела делает. Если вернётся к тебе, значит, велели вернуться.

— А ежели нет? — скептически нахмурился каптенармус.

— Значит, велели не возвращаться, — пожал я плечами.

Иваныч невесело усмехнулся.

— Копать будешь, значит, — вздохнул он.

— Буду, — сказал я.

— Дурак ты, Вася, — вздохнул Иваныч. — С виду вроде умный, а всё одно, дурак. И дураком помрёшь. Ты до чего додумался, за малым следить, чтобы на большого выйти, так?

— Ну так.

— А про то, что большому доложат раньше, ты подумал? — спросил он.

— Подумал. Да и хрен с ним, — сказал я. — Они, Тимофей Иваныч, не казну обирают, на казну мне с большой колокольни плевать, они роту обирают. Мне лично в карман залезли. Рекрутам сопливым, которым через полгода, может, в бою помирать, в карман залезли.

Иваныч не сказал ничего, молча убрал свою тетрадь, пододвинул свечу мне поближе.

— Ну дописывай тогда. Есть время ещё, — сказал