Капралъ - Геннадий Борчанинов

предавались пьянству и разврату в обществе местных красавиц, особенно усердствовала гвардия, солдаты старались не отставать, пусть и в меньших масштабах. Унтер-офицеры, вроде нас, пытались поддерживать порядок в подразделениях. Или хотя бы видимость порядка.

В общем, работы хватало.

А ещё за время пребывания в Кёнигсберге я понял одну важную вещь. Воровство уровня пехотной роты — это ерунда на постном масле. По-настоящему большие дела делаются здесь, на уровне генерал-губернаторства, абсолютно законно с виду, но порочно по сути. Бумаги, переписанные тогда в цейхгаузе с Иванычем теперь казались мне детским лепетом.

Моё капральство поставили охранять склад с провиантом.

Армия готовилась к летней кампании 1758 года, и провизию с фуражом активно закупала, и тут крутились такие суммы, что украденные сорок кафтанов по сравнению с этим казались просто смешным недоразумением.

Самое смешное, что я всё это видел, но совершенно не знал, что с этим делать.

— Гаврила Игнатьич, ты хоть подскажи, как быть, — попросил я, заглянув в ротную канцелярию к нашему фельдфебелю вечером после караула.

— Ты о чём, Вася? — не понял он, разбирая ведомость.

— Рамзай моё капральство поставил склады с провизией охранять, — сказал я. — Воруют там, я тебе скажу, так, что я только диву даюсь.

— Мешками выносят, что ли? — нахмурился Климов.

— Не… Со складов-то и муха не вылетит, мои ребята службу знают, — сказал я. — Я про интендантов. Мутят они тут… А я и не знаю, чего делать-то, обкрадывают же нас. Аж зубы скрипят…

Климов пожал плечами.

— Тебе-то что? Ну заработают они с местными купцами, и чего? Это ладно, когда интендант — пройдоха, куда хуже, если интендант — простак, — сказал он. — Тогда весь полк в обносках ходит и гнильём питается, уж поверь старому.

Ушёл я от него в дурном расположении духа, потому что возразить было нечего, а согласиться я не мог.

Логика была простая и многим близкая, пусть лучше вор наверху будет сыт, и нам перепадут крохи, пусть тащат, лишь бы полку доставалось. Так рассуждали многие, и были по-своему правы.

Но я всё равно начал копать. Просто потому что иначе не мог.

Началось всё с того, что мне в руки случайно попал акт на списание. Я стоял в карауле разводящим, ждал смены у весовой, и ко мне подошёл писарь провиантской комиссии, молоденький, замёрзший, с папкой под мышкой, и попросил огоньку прикурить. Огниво с кремнем есть у любого солдата, так что я дал, а пока он возился со своей трубкой, папка выскользнула у него из-под мышки. Я поймал раскрывшуюся папку, помог собрать разлетевшиеся бумаги. Некоторые успел прочитать.

«Списать на естественную усушку и утруску против принятого числа семь сотых доли».

Семь процентов, если выражаться понятным языком.

Я вернул папку писарю, забрал своё огниво и до конца караула думал только об этих семи процентах.

Нормы усушки для меня оставались тайной, я понятия не имел, сколько положено списывать. Рожь в амбаре сохнет, это правда и от этого никуда не деться. Крысы едят, из мешков просыпается, теряется. Но семь процентов это явно перебор, когда зерно приняли на месте, свезли за версту от пристани и разместили в каменном магазине под замком и охраной. В один-два процента я бы ещё поверил.

Разница на списание, допустим, пять процентов. От партии в двадцать тысяч четвертей это, если по местным ценам, около полутора тысяч рублей, за одну бумагу. Без единого нарушения. Всё законно, комар носа не подточит.

С этого дня я начал подмечать.

Разводящему делать это было легко. Разводящий обходит посты, у ворот, у пристани, у весовой, никто его не гонит, потому что он там по службе, наоборот, я сам пользовался данной мне властью. Я слушал, считал подводы, запоминал лица и имена. Вечером, сменившись и вернувшись на квартиру, записывал всё в толстый гроссбух, купленный по случаю на базаре.

Гроссбух этот я даже не прятал, он лежал в моём ранце посреди других вещей. Во-первых, никто из артели не посмеет лезть в ранец капралу. Во-вторых, писал я латиницей, точно как смски на заре распространения мобильных телефонов. Тут и по-русски немногие могли читать, а транслит для всех выглядел сплошной абракадаброй.

За три недели караулов сутки через сутки я заработал хронический недосып и исписал гроссбух на треть.

А кроме того, успел поругаться с Ерёмой из-за очерёдности караулов, помирить Сеньку с остальной артелью и дважды отправить Никифора чистить нужники, потому что он дважды оставил пост, всего на минуточку, по его словам. Служба шла своим чередом, и никому в капральстве не было дела до моего гроссбуха.

Схем и способов за это время я узнал столько, что сам уже мог бы пойти по стопам великого комбинатора.

Например, провиант закупался у местных купцов по контрактам, по рубль двадцать за четверть ржи. На Альтштадтском рынке я спросил у первого попавшегося торговца, сколько стоит рожь, и сначала подумал, что ослышался или не понял по-немецки. С учётом курса выходило меньше рубля. И это в розницу. Разница в двадцать с лишним копеек давала четыре тысячи рублей с тех же двадцати тысяч четвертей ржи. На одном только контракте.

И сделать с этим ничего было нельзя, потому что контракт. Хочешь дешевле — ищи другого поставщика, а другого нет, потому что дозволение поставлять провиант для армии выдаёт та же самая канцелярия, которая этот контракт подписывает.

С курсом рубля к талеру тоже выходило смешно. Армия платила местным купцам талерами, а расчёт с казной шёл в рублях, и обменный курс назначала комиссия, и от реального курса он, само собой, отличался аж на десять копеек. И эти десять копеек с каждого талера кто-то спокойно клал себе в карман. С каждой сделки, с каждой монетки, как курочка по зёрнышку.

Верно говорят, укради булку хлеба — и тебя посадят, укради железнодорожный состав — и тебя повысят. Здесь тоже выходило, что воровали целыми вагонами. Ещё и прикрываясь законами, что никакое следствие не подкопается. А если начнёт копать — будет либо куплено за малую мзду, либо в Прегеле всплывёт ещё несколько трупов.

Особо даже не скрывались. Возле дома, где расположилась интендантская канцелярия, целыми днями стояли сани. Купеческие, не солдатские, и публика собиралась прилично одетая и терпеливая. Выходили из канцелярии с бумагами, содержимого которых я не видел, но догадаться было нетрудно. Разрешения на провоз товаров, дозволение торговать с армией, пропуска. Всё, разумеется, за отдельную плату.

Один