Капралъ - Геннадий Борчанинов

— Так точно, господин сержант, — ответил я.

Он не делал мне одолжения, он привязывал меня к себе. На короткий поводок.

— Пошли, капрал… — сказал он. — А, и ещё одно. У малого твоего башмаки не те, что в описи. Разберись. До среды время даю.

Как оказалось, он имел в виду Филимона.

Башмаки у него вместо тех, что выдал каптенармус, оказались какие-то старые, чуть ли не петровских времён, просящие каши. Он сначала врал и увиливал, но потом я приказал говорить, как есть.

В капральстве играли в кости. Ерёма, Федот, Никифор. Делать долгими зимними вечерами совершенно нечего, и все молодые подсаживались к ним по очереди. Филимона после того случая в карауле избегали, почти с ним не разговаривали, а вот старики продолжали относиться как прежде, так что он сел играть со стариками, и продул подчистую месячное жалованье.

Дальше всё пошло по накатанному. Занял, чтобы отыграться, продул снова, занял ещё, уже под отработку. Вскоре он делал всю работу для артели, чистил фузеи, латал обмундирование и носил воду, но по-прежнему оставался должен, потому что долг рос быстрее, чем он его отрабатывал.

А потом он начал продавать маркитантам то, до чего мог дотянуться, и, к счастью, начал со своих же башмаков, а не с краденых вещей.

— Ну и хера ли ты молчал, дуралей? — спросил я Филимона, когда выслушал всю историю целиком.

Он поднял на меня взгляд и вжал голову в плечи.

— Дык… Вы же тоже на меня… За тот случай…

Нет, в смерти Климова я его ни разу не обвинил. Даже за глаза. Парень делал своё дело, стоял в карауле, обязанности знал крепко, и оружие применил в точности как положено. Но всем этого не объяснишь, а то, что я относился холодно к нему, он принял за то, что я присоединился к бойкоту. А я ко всем относился холодно. Одинаково.

С того момента, как он выстрелил, в роте с ним почти не разговаривали, все, кроме Федота и Ерёмы. Эти даже за руку здоровались и к костру звали, да только за это нужно было садиться с ними играть.

Капральство я собрал после вечерней поверки, в пустом амбаре, подальше от лишних ушей.

— Игральные кости сдать, — приказал я. — Всех касается.

Солдаты переглянулись. Так было не принято. Но, чуть погодя, всё-таки подчинились.

— Ты чего это, господин капрал? — хмыкнул Ерёма, протягивая мне вытертые до блеска игральные кости.

— Ничего, — сказал я.

— Долг — это святое, капрал, — хмыкнул он, покосившись на Филимона.

— Да кто же спорит. Сколько должен-то? — спросил я.

— Семь рублёв. С полтиной, — ответил Ерёма.

— А в первый вечер сколько проиграл? — спросил я.

— Ну два рубля, — пожал плечами он.

— Допустим, — кивнул я. — Два рубля. Остальное, рост на рост, проценты. Жалованья ему идёт как раз рублей семь за год, на руки едва ли половина доходит. Значит, чтобы тебе долг отдать, надо ему служить два года и не есть ничего.

— А мне-то какое дело, — фыркнул Ерёма.

— Ты, Ерёма, его в холопы взял, — сказал я. — Такого я в капральстве не потерплю.

Ерёма побагровел, сжал кулаки.

— Он даже башмаки свои продал, — поморщился я. — Казённая, между прочим, вещь. На смотру её нет. Спросят с кого? С меня спросят. А я с вас спрошу, потому что не углядели.

Все молчали, потупив взор.

— А по артикулу играть на деньги и вовсе запрещено, — сказал я. — Про это все в курсе?

— Так ты и сам играл, — сказал Ерёма.

Ну было и было. Спасал Никифорову задницу от такого же неподъёмного долга. Сам чуть не оказался в долгах, но Бог миловал.

— Играл. И знаю, чем это кончается, — сказал я.

Порешили всё так, что башмаки выкупят Ерёма с Федотом за свои деньги, долг ужимался до двух рублей, проценты сгорали и долг переходил на всё капральство разом, чтобы Филимон отрабатывал не старослужащим, а мне. Деньги свои Ерёма получит в три присеста и из моих рук.

— Ну ты не капрал, Василий Петрович, а чисто приказчик, — проворчал Ерёма.

Возразить было нечего.

Кости я забрал. Ночью, когда всё капральство уже спало, вышел к реке, где лёд уже чернел промоинами. Постоял немного, высыпал кости на ладонь. Бросил разок, просто так, на камень.

Выпало шесть-шесть, и я почувствовал, как сладко и знакомо потянуло в груди. Я постоял ещё немного, чувствуя, как оно ворочается внутри, а потом схватил кости и швырнул их в воду.

Маркитанты назавтра же продадут им новые, к гадалке не ходи. Но это будет завтра.

Вскоре в Эльбинг пришла весна. Сошёл снег, вскрылась река и по ней потянулись баржи с зерном и порохом. Прибывали транспорты, рекруты, чиновники в новых мундирах, а мы стояли в караулах и считали прибывающие подводы. Я ничего больше не записывал.

Двенадцатого апреля, в день космонавтики, полк выстроили на плацу.

Троицкий пехотный полк выводился из гарнизона и поступал в первую дивизию князя Голицына, в бригаду Мордвинова. Дивизия генерал-майора Румянцева выступала отдельно.

Повышение, можно сказать. Но что-то мне подсказывало, что повышение это выйдет нам боком.

Рота начала расходиться, а я стоял, пытаясь припомнить хоть что-нибудь про кампанию тысяча семьсот пятьдесят восьмого года.

— Гусев! — окликнул меня сержант. — Ты чего встал?

— Ничего, господин сержант. Иду.

— Господин-премьер майор в полк вернулся. Про тебя спрашивал, — сказал Белов.

— Ну и что? — не понял я.

— И про книгу твою спрашивал, — сказал сержант. — Хотя я ему ничего не говорил.

Глава 13

По улицам Эльбинга бежали ручьи, с крыш весело капало, солнце пригревало ласково, и даже ветер с залива прилетал тёплый и приятный, заставляя жмуриться от удовольствия, точно кот на завалинке. Словно и не было никакой войны.

Умом я понимал, что новая кампания начнётся уже совсем скоро, а вот верить в это не хотелось. Про Цорндорф я помнил только название и то, что рубилово там было крайне ожесточённое, а больше ничего, и это немного пугало, потому что если кампанию прошлого года я помнил хоть как-то, то здесь у меня никакого