Капралъ - Геннадий Борчанинов

Приказ был короткий. Троицкому пехотному полку надлежало сдать кёнигсбергские караулы Азовскому пехотному полку и следовать в Эльбинг, в гарнизон при провиантских магазинах.

Вышли в конце февраля, в самую мерзкую пору, когда днём уже начинает подтаивать, а ночью ударяет мороз. Дорога превращалась в застывшую скользкую кашу, по которой ноги разъезжались, а колёса не ехали. Шли вдоль залива, и залив лежал по правую руку серой ледяной громадой с тёмными пятнами промоин.

На третий день обозные вздумали срезать путь по льду, и Белов заорал на них так, что слышно было даже в хвосте колонны.

— По льду за два перехода дошли бы, — ворчал потом Макар. — Молодой сержантик-то, трусит…

— Отставить… — буркнул ему Иваныч в ответ. — Полыньи видал? Я вот видал. Правильно он всё сделал.

Я вдруг поймал себя на мысли, что за Белова заступился не я.

Эльбинг оказался городом странным, хоть с виду и не отличался от прочих немецких городков. Война его никак не затронула, он вообще числился польским, а полякам мы войны не объявляли. Корона польская, население прусское, рожь в магазинах русская, и мы — в карауле.

Служба тут была тихая и скучная, Эльбинг сделался перевалочной базой для всей нашей армии. Сюда свозили муку, фураж и солёное мясо, и всё это надо было просто охранять. Мы караулили амбары, пристани, склады, в точности как в Кёнигсберге, сутки через сутки.

Когда мы немного освоились и обжились в Эльбинге, сержант Белов затеял проверку амуниции, смотр.

Дело было правильное, после марша в роте недоставало всякого, и чем раньше это вскроется, тем меньше народа пойдёт под палки. Четыре капральства выстроились на дворе, со всей амуницией, ранцы велено было раскрыть, чтобы всё было на виду.

Я смотрел, как сержант неторопливо идёт вдоль шеренги, а за ним семенит ротный писарь. Белов порой останавливался, что-то спрашивал, делал замечания, всё по делу. Я стоял совершенно спокойно, у меня всё было чин чином, не подкопаться, да и в капральстве тоже порядок.

Напротив меня Белов остановился. Ранец мой лежал раскрытым. Смена белья, портянки, огниво, маслёнка, набор инструментов, подаренный прошлой зимой, шило, запасные кремни, свёрток с ложкой.

И книга.

Книгу я не прятал, потому что смысла в этом не видел. Никто в капральстве и не пытался в неё заглянуть, все давно привыкли, что я регулярно что-то записываю. Она так и лежала среди моего барахла, и за всю зиму никто ни разу не спросил, что это такое.

Белов спросил.

— Это что? — ткнул он пальцем.

— Книга, господин сержант, — ответил я.

— Вижу, что книга, — проворчал он.

Сержант присел на корточки, обтёр пальцы о полу кафтана, взял книгу и раскрыл посередине.

Я стоял навытяжку и слушал, как гулко бахает моё собственное сердце.

Белов полистал наугад, а когда поднял голову, лицо у него стало совсем другим.

— Не по-русски писано, — хмыкнул он.

— Так точно, господин сержант, — ответил я. — Слова русские, буквы латинские.

Лучше бы я молчал. Сержант захлопнул гроссбух, встал. Писарь за его спиной отступил на полшага, а вся шеренга замерла, глядя прямо перед собой.

— Вася… — тихо произнёс сержант. — Мы в чужой земле стоим. У тебя тут книга, писанная чужими буквами. В книге числа. Рисунки. Названия. Сам мне скажи, как это называется.

Он давал мне возможность произнести это самому, потому что если это скажет он, дороги назад уже не будет.

— Шпионаж, господин сержант, — севшим голосом произнёс я.

— Вот. Но ты же не шпион, Гусев?

— Никак нет, господин сержант. Дозвольте объясниться, — сказал я.

— Уж потрудитесь, капрал, — сказал Белов, протягивая мне книгу, но не выпуская из рук.

Из всего, что было в книге, безопасной была только треть от силы, всё остальное стоило даже больше, чем пойманный шпион. Шпиона сначала судят, а потом вешают, а за то, что в книге записано, просто убьют без суда и следствия, особо не разбираясь.

Я открыл книгу на середине, на ротных страницах.

— Вот, извольте. Февраль, десятое число, восемь пар портянок, из них две пары негодных, списать на ветошь. Ремень поясной лопнул один, у Ерёмы, починен ремнём с негодной сумы. Кремней роздано три десятка, осталось восемь, — водя пальцем по строчкам, прочитал я.

Белов промолчал.

— Хотите, проверить можем при вас, — сказал я. — Возьмите да и сосчитайте кремни.

Он кивнул писарю. Кремни пересчитали, всё сошлось.

— Давай дальше, — сказал сержант.

— Февраль, двенадцатое, мыза под Браунсбергом, хозяин Бернштейн, взято сена шесть охапок, возок дров, съестного не брали, расписок не дадено, — продолжил я.

— А это тебе зачем? — спросил он.

— Затем, что весной этот Бернштейн пойдёт в комиссию и напишет, что мы у него на постое были, взяли два десятка гусей, свинью и дочь обрюхатили, и спросят за это с роты, — сказал я. — И весной никто уже ничего не упомнит. А бумага помнит.

Он полистал ещё немного.

— Почему латынью? — спросил он наконец.

— Мне так быстрее, — пожал я плечами. — Ну и если кто чужой заглянет, так не поймёт ничего.

— Гаврилюк тоже книжку вёл, — сказал он.

— Он для себя вёл. А я на капральство своё, — ответил я.

Белов стоял и смотрел мне в лицо. На его лице отражалась напряжённая работа мысли.

— Ну ладно. А тут, в начале, что? — перелистнул он страницы.

— Кёнигсберг, — честно признался я. — Магазины, подводы, цены. Ерунда.

— Ерунда? — нахмурился Белов.

— Так точно. Ерунда, — сказал я. — Там сходится всё, до последней цифири, всё по контрактам.

Между прочим, чистейшая правда.

— Про Кёнигсберг вырывай. Сожжёшь сейчас, при мне, — сказал он и протянул мне гроссбух.

Пришлось подчиниться. Тридцать с лишним листов, три месяца работы, всё псу под хвост. Цены, фамилии, курсы. Информация важная, но ничего не доказывающая.

Мы прошли с сержантом в караулку, и я сунул листы в растопленную печь, и Белов смотрел, как они исчезают в пламени.

Я тоже смотрел, чувствуя только сожаление.

— Теперь слушай сюда, — сказал Белов. — Книгу оставь. Записывать будешь не на капральство, а на всю роту, понял?

— Так точно… — сказал я.

— Мне показывать будешь, каждую неделю, — добавил он. — И ещё. Запомни. Я