Капралъ - Геннадий Борчанинов

Утешало меня только то, что одну баталию я уже прошёл, а как говорили бывалые, если одну прошёл, потом уже проще, потому что чаще всего погибают именно в первой баталии. Так что боевое крещение под Гросс-Егерсдорфом, из которого я вышел без единой царапины, давало мне возможность думать, что кто-то там наверху меня всё-таки оберегает.

Но это в бою. А в мирной жизни беды валились на меня одна за другой, и главной из этих бед пока оставался премьер-майор Матвей Лукич Рамзай, командир первого батальона Троицкого пехотного полка, и я теперь шагал к штабу, раздумывая, что ему опять от меня понадобилось.

Гроссбух, уполовиненный стараниями сержанта Белова и лишённый всех самых значимых записей, я тащил с собой.

В штабе кивнул караульному при полковом знамени, поздоровался с подпоручиком Зауэром из первой роты, козырнул капитану Воронину, командиру пятой роты второго батальона. Надо бы почаще здесь мелькать, перед офицерами, если я хочу дослужиться до прапорщика и пройти баллотировку.

Для них производство унтера в офицеры это не просто повышение отличившегося, вопрос стоит совсем иначе. Вопрос в том, согласны ли они принять безродного мужика в своё сословие, в дворяне, и даже если я выдержу экзамен, это ещё ничего не значит без согласия всех офицеров полка, начиная от полковника Бессонова и заканчивая последним из сопляков-прапорщиков.

Рамзая пришлось ждать, пока от него выйдет капитан Муравьёв, командир второй роты. Муравьёв скользнул по мне неприязненным взглядом, пока я стоял навытяжку, но ничего не сказал, а когда он ушёл, явно получивший от Рамзая хорошего пистону, я постучал в дверь.

— Заходите, — проскрипел майор, и я вошёл.

— Ваше высокоблагородие, капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я.

Премьер-майор снова изображал полнейшее равнодушие, изучая собственные ногти. Парик завит с идеальной симметричностью, камзол наглажен, пуговицы блестят. Я невольно сравнил себя с ним и понял, что мне до такого образцового вида как до Китая пешком. Хотя вряд ли он сам занимается этим вопросом, скорее, гоняет в хвост и в гриву своего денщика.

— До меня дошли сведения, что вы, капрал, делаете некие записи, — после долгой томительной паузы произнёс он. — Неужели вам так недостаёт канцелярской работы?

— Никак нет, работы хватает, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Записи делаю для себя.

— Все необходимые записи делаются в ротных ведомостях, — сказал Рамзай. — Всё, что делается сверх того — заставляет думать, что вы собираете сведения для неприятеля. Дайте сюда вашу книгу.

Я положил гроссбух на стол перед ним, чувствуя, как на душе скребут кошки. Всё хорошее настроение мигом улетучилось. Стоило, пожалуй, предвидеть, что моя книга привлечёт внимание. Нужно было всё-таки её прятать, хоть под подушкой, хоть в соломе. Хотя и это непременно заметили бы, а капрал, прячущий большую книгу с записями не по-русски, внимания привлёк бы ещё больше.

Премьер-майор раскрыл книгу, полистал немного. Лицо его не выражало никаких эмоций, и оттого ожидание казалось ещё более томительным. Непонятно, чего от него ожидать.

— Русские слова латинскими буквами? — хмыкнул Рамзай. — Занятно… Сам придумал?

— Так точно, — ответил я.

— Какие языки знаешь? — спросил он.

— Немецкий знаю немного, ваше высокоблагородие, — честно ответил я.

Про остальные лучше не упоминать. Ко мне и так слишком много вопросов.

— И откуда простой мужик немецкий знает? — поджал губы премьер-майор. — Или ты всё-таки не простой?

— Дядька научил, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Всем бы такого дядьку… — сказал он, возвращаясь к чтению.

Я стоял, всем своим нутром ощущая исходящую от него опасность, хотя Рамзай оставался предельно спокоен. Он флегматично перелистывал одну страницу за другой, никак не показывая своего отношения к содержимому.

— Ладно, тут и впрямь одна ерунда, — он захлопнул книгу и небрежным жестом бросил её на стол.

Майор поднял на меня цепкий взгляд, прищурился.

— А мне докладывали, что у тебя там чуть ли не военная тайна, — сказал он. — Передок, смотрю, вырван был. Там что?

— Там по Кёнигсбергу было, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Мы как оттуда ушли, незачем стало записи держать.

— Ну-ну, — хмыкнул Рамзай.

Я, с его дозволения, забрал книгу и сунул под мышку.

— Разрешите идти, ваше высокоблагородие? — спросил я.

— Нет, — отрезал майор. — Нашёл, кто доношение на тебя состряпал?

Стыдно признаться, но я и не особо искал. Присматривался то к одному, то к другому, но ни одного подозреваемого не определил. Написать эту бумажку мог кто угодно и в то же время мне не хотелось верить, что её написал кто-то из капральства.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, разыскиваю, — сказал я.

— Плохо. Затевахина знаешь же? Что-то, он, собака, разнюхал, — хмыкнул Рамзай. — То ли сговорился с кем, то ли что, но не далее как позавчера про то доношение у меня спрашивал.

— Которое вы в печке сожгли, ваше высокоблагородие? — криво усмехнулся я.

— Про него. Ты ведь, капрал, меня за собой потянешь, — процедил Рамзай. — Если кто вдруг новое доношение начиркает и, например, Затевахину отдаст. Почему? Да потому что я первому доношению ходу не дал. Так что ищи, кто тебя так любит в капральстве. Хоть носом землю рой. Понял?

— Так точно, понял, — ответил я.

— Ну если понял, то ступай, Василий Петрович, — Рамзай посмотрел мне прямо в лицо. — Твоё счастье, что выступаем скоро. Не до тебя будет. Да и в походе всякое случиться может…

Он махнул рукой, прогоняя меня прочь, так что я поспешил убраться, размышляя над его последней фразой. Тут и дурак догадается, что майор имел в виду окончательное решение вопроса с доносчиком или тем, кто начал копать, но где был один — найдётся и другой, а валить налево и направо собственных сослуживцев по одному только подозрению — явно не мой метод. Надо обезопасить себя как-то иначе.

Вот только доносчики и завистники будут появляться, как грибы после дождя, как головы гидры. И чем выше я буду взбираться, тем больше их будет, это аксиома.

Так что единственным выходом было вскарабкаться как можно выше по карьерной лестнице, да заиметь знакомства с людьми, которые смогут защитить меня от