Капралъ - Геннадий Борчанинов

Никифор поднялся первым, хотя был пьянее остальных, встал, пошатнулся, поймал равновесие, вытянулся смирно. Сенька поднялся за ним, и едва не своротил жбан.

— Василь Петрович… А мы тут это… — начал он, широко улыбаясь.

— Молчать, — оборвал я его.

Он замолчал. Нестроевые ускользнули с проворством казаков-пластунов, артиллерист и гренадёрский капрал поднялись и тоже тихонько нас покинули.

А я смотрел на своих солдат и думал, что злиться, в общем-то, не на что. Обычное дело, я и сам, бывало, выпивал так, будучи рядовым, с этими же двумя. Но загвоздка была в том, что эти двое ушли, не доложившись, и в том, что попались.

— В честь чего праздник? — хмыкнул я.

— Дык… — пожал плечами Сенька.

День гранёного стакана.

Руки чесались ударить обоих, одного и другого, чтобы мозги на место встали хоть ненадолго, но я понимал, что это не выход. Никифора, например, хоть бей, хоть колоти, ему всё едино, будет делать по-своему. Горбатого могила исправит.

— За мной шагом марш, — приказал я.

И пошёл, не оборачиваясь. Сенька и Никифор понуро поплелись следом. Никифор старательно изображал трезвость, словно восьмиклассник после дискотеки, Сенька вихлял по дороге и всё порывался объяснить, но я не слушал.

— Ты, Арсений Кузьмич, исповедь свою для полкового батюшки оставь, — оборвал я его. — Виноваты вы не в том, что вино пили, а в том, что ушли тайком и мне попались. Понятно?

— Так точн, гспдин капрал… — вздыхал Сенька, через минуту вновь пускаясь в пространные объяснения.

Перед нашим биваком остановились, чуть поодаль. Я резко развернулся и посмотрел на обоих по очереди.

— До конца марша друг дружку в наряде меняете, понятно излагаю? Сами решите, кто первый заступит, — сказал я. — Вечером, после ужина, оба подходите ко мне. Каждый день, пока идём.

— А это зачем… — вздохнул Сенька.

— Докладываться будете оба, за весь день. Где были, что делали, кого видели, — сказал я.

Проняло обоих. Побои пройдут за неделю, а вот докладываться каждый вечер на виду у всей артели — унижение долгое.

— Василий Петрович, ну в самом деле, ну… — заныл Сенька.

— Не запряг, не нукай, — проворчал я. — Всё, идите.

Они пошли. Сенька — насупившись, Никифор — прямо и спокойно.

— Никифор, — окликнул я.

Он остановился и обернулся.

— Не в обиде? — спросил я.

Никифор посмотрел на меня на секунду дольше, чем следовало, в пьяных мутных глазах промелькнуло что-то и тут же погасло.

— Господь с тобой, Василь Петрович, — улыбнулся он. — Всё по справедливости, как всегда.

Я кивнул. К костру вернулся отдельно от них, лёг спать почти довольный собой. Вопрос решён без кулака, телесных наказаний, унижения перед строем, ругани и крика. Да и наказание посильное, к тому же завтра проштрафиться может кто-нибудь ещё, и до конца марша они вряд ли будут ходить сутки через сутки, их место непременно займёт кто-нибудь другой.

На рассвете мы пошли дальше.

Дороги в Польше казались куда хуже прусских, немощёные, разбитые, колонна двигалась неравномерно. Но хотя бы обозы и пушки не застревали в грязи, а если колея впереди оказывалась чересчур глубокой, вытащить фуру не составляло труда.

Я шёл сбоку от колонны, поглядывал на своё капральство, подгонял отстающих, и думал, что вдоль дороги всё чаще попадаются деревни, в которых посреди бела дня были закрыты ставни. Поляки прятались от нас, пережидая, как непогоду.

К полудню нас догнал верховой, с приказом всем капралам явиться к командиру роты.

Мы и явились. Я, капрал Темников, капрал Жуков и капрал Шестаков, произведённый в чин после того, как сержант Белов возглавил роту.

Капитан Далевский ждал нас на обочине, вместе с Беловым и Клеркером. Тут же, на лошадиной попоне, была расстелена карта, прижатая с уголков чем придётся — лядункой, кисетом и найденным тут же камешком.

— Фуражиры требуются, — сразу перешёл к делу капитан. — Желающие?

Желающих не оказалось, и капитан нахмурился.

— Карту кто читать умеет? — спросил он. — Гусев, ты умеешь, не прикидывайся. Вот, значит, твои и пойдут. Остальные — разойтись.

Я с трудом удержал рвущийся из груди тяжёлый вздох.

— Значит, слушай сюда. От нашей роты одна партия, идут вот сюда, в сторону от дороги, вёрст на пять, — он ткнул пальцем в карту. — Брать зерно, овёс, скот. За всё платить, расписки получишь сейчас. За грабёж — под суд, лично прослежу. Понял?

— Так точно, ваше благородие, — сказал я.

— Вот, человек восемь отберёшь и отправишь, — сказал Далевский. — Всё, иди.

Пара человек в капральстве разумело польский, Макар и Митька, к ним за компанию ещё пяток молодых, а возглавил фуражиров Ерёма, но не за красивые глаза, а за способность выбить лучшую цену и торговаться за каждую копейку.

Уходили они весело и бодро. Без меня, я остался с полком.

— К вечеру свидимся, господин капрал! — крикнул мне Ерёма от подводы. — Кабанчика тебе привезём, да горелки местной! А может, сами всё сожрём и выпьем!

— Смотри, чтобы вас самих не съели! — крикнул я в ответ.

Он засмеялся и махнул рукой.

Больше я его в тот день не видел.

Полк прошёл ещё восемь вёрст и остановился на ночлег у ручья, я обошёл своё капральство, отправил двух молодых, сбивших ноги, к лекарю, выслушал издевательски подробный доклад Сеньки и Никифора.

Фуражиры не возвращались. Из первой роты вернулись, гружёные сеном, затем явились фуражиры второй роты, подгоняя перед собой небольшую отару овец. Наших не было.

— Вась! — окликнул меня Иваныч, который ждал фуражиров сильнее всех. — А наши-то где?

— Не пришли ещё, — хмыкнул я, оглядев лагерь, устраивающийся на ночлег.

— Ага… — протянул старик. — Не пришли.

Глава 15

Не вернулись они и после наступления темноты, так что я пошёл к Белову. Сержант ещё не спал, но уже собирался, и, выслушав меня, нахмурился и тяжело вздохнул.

— Не воюем же мы с поляками… — пробормотал он. — Восемь человек, говоришь?

— Ага, — кисло ответил я. — Искать надобно.

— Надобно… Пошли к Далевскому, — сказал сержант.

Далевский спал, но спал по-походному, одетым, так что