Капралъ - Геннадий Борчанинов

— Саблю брось. С нами пойдёшь, — сказал я.

Вместо ответа пан Тарновский взмахнул саблей крест-накрест. Удивительно быстро для его комплекции, и я вспомнил все те байки про польскую саблю, крестовую школу и знаменитую дуэль пана Володыевского.

— Поди сюда, хлоп! На ремни распущу! — брызгая слюной, проорал поляк.

— Ты моих людей повесил, — сказал я.

— Воров! Разбойников! И ещё раз повесил бы! — сказал он.

Ну, он сам признался.

Я вскинул фузею и выстрелил пану Тарновскому в колено. Я солдат, а не дуэлянт.

Пуля прошла прямо через коленную чашечку, нога его подломилась, Тарновский завыл и рухнул наземь, корчась от боли. Саблю не выпустил, и мне пришлось ударить его по руке прикладом, чтобы он разжал пальцы, а потом выбить её ногой.

— Будешь выделываться — второе прострелю, — процедил я. — Ты убийца и мерзавец, тебя будут судить, а потом повесят, как ты повесил моих людей.

В ответ Тарновский обозвал меня курвой и плюнул мне на башмак. Пришлось вытереть плевок его же кунтушем, расшитым золотом.

— Григорий, Федот! Ищите наши телеги, — приказал я. — Хотя плевать, любые телеги. Запрягайте лошадей, грузите этого борова. В полк увезём, пусть там с ним разбираются.

Во дворе усадьбы закипела работа. Челядь стояла перепуганной кучкой под охраной Егорки, остальные шарили по усадьбе и постройкам. Нашлись и наши телеги, и мундиры, и фузеи, и всё остальное. Попытки расспросить пана, что же всё-таки произошло, и почему он так поступил, успехом не увенчались. Пан и в самом деле оказался злой. И завадяцкий тоже.

Он, впрочем, уже не орал, только тихо скулил на телеге. Первую помощь ему оказали, рану перевязали обрывком его же одежды, и, на всякий случай, крепко связали. Лежать ему пришлось на одной телеге с нашими мертвецами, лицом к лицу с теми, кого он приказал повесить.

На другой телеге везли мешки с зерном, реквизированные в его же амбаре. Под расписку, само собой. Впрочем, пограбить в усадьбе я милостиво разрешил, запретив только трогать челядь, и каждый из солдат теперь тащил в лядунках и карманах какой-нибудь трофей. Себе я не взял ничего, удовлетворившись одной только местью.

В полк мы прибыли за два часа до рассвета, благо, обратно шли не пешком, а ехали на телегах, и кто-то даже умудрился поспать на ходу.

По прибытию я сразу же послал за Беловым и Далевским, вернее, отправил одного из молодых с докладом, и оба не заставили себя долго ждать. Капитан, увидев связанного шляхтича и мёртвых солдат, молча перекрестился.

Глава 16

Этим же утром, едва рассвело, меня вызвали в шатёр к командиру батальона. Денщик Рамзая, забитый и тихий солдатик по имени Максимка, числившийся в первой роте, пришёл и растолкал меня, не обращая внимания на мои попытки увильнуть от разговора и поспать ещё.

— Его высокоблагородие вызывает! Немедля! — бурчал он.

А мне после такой ночки хотелось только одного — чтобы все от меня отстали.

Он, однако, своего добился. Хотя я и сам понимал, что такой вызов игнорировать никак нельзя.

— Дай хоть штиблеты надену, Максимка, едрить тебя… — ворчал я, медленно одеваясь, пока он вертелся рядом и поторапливал меня.

Пошёл я за ним, только когда привёл себя в порядок. Не образцовый, но приличный. Не стоит показываться на глаза командиру батальона с грязными башмаками. Разговор и так предстоял не самый приятный, это я чуял нутром.

Всё-таки я нарушил прямой приказ капитана Далевского, который предписывал мне возвращаться в полк при обнаружении неприятеля. С другой стороны, неприятель этот был всего лишь польским шляхтичем с парой охранников, и мне хватило бы даже артели, чтобы захватить усадьбу.

Максимка зашёл в шатёр первым, доложил, вышел, кивнул мне, мол, заходи.

— Ваше высокоблагородие! Капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! — произнёс я, глядя, как Матвей Лукич Рамзай надевает парик и поправляет его перед зеркалом, чтобы букли с двух сторон смотрелись одинаково.

— Вас хоть за смертью посылай, — проворчал он. — Гусев! Тебя пристукнуть надо.

— Виноват, ваше высокоблагородие! — выпалил я.

Пристукнуть было за что. Но лучше бы обойтись без этого.

— Может, и не наветом та писулька была, а? — испытующе посмотрел на меня Рамзай. — Как там было? Капрал наш Василий Гусев человек нраву буйного, самовольного, расправы чинит сверх всякой меры…

Я застыл смирно, глядя, как муха бьётся о потолок шатра, не зная, как ей отсюда вылететь.

— Пан Тарновский, конечно, виновен, — сказал Рамзай, и у меня немного отлегло. — Запел, как соловей, профос его как орешек гнилой расколол. Восьмерых напоил, ограбил и повесил, собака. Вот только ты стрелял в него зачем?

— Палец дрогнул, ваше высокоблагородие, — продолжая разглядывать муху, сказал я.

— Как удобно-то, — хмыкнул Рамзай. — А он иное говорит.

— Брешет, — уверенно сказал я.

Опасно, конечно, врать Рамзаю в лицо. Всё-таки я угрожал пану тем, что прострелю и второе колено, и тому есть свидетели. Но и признаваться в содеянном не хотелось.

— Он шляхтич, Гусев. Дворянин. Его слово против твоего, — напомнил Рамзай.

А я, значит, собака безродная, презренное быдло. Я, однако, замечал в поведении Рамзая некоторые странности, косвенно доказывающие то, что он верит в моё царское происхождение. Прежде всего, со мной он был удивительно осторожен в выборе слов и обхождении вообще.

Рамзай наконец закончил с буклями, напялил треуголку, выставил идеальную симметрию, поправил шейный платок, полюбовался на себя в зеркало.

— Пошли, — приказал он.

Мы вышли из шатра, я пошёл вслед за премьер-майором, который шагал, заложив руки за спину. Шли к большой палатке возле штаба полка, где под охраной двух часовых на ящике сидел наш пленник. Ногу ему забинтовали, но выглядел пан Тарновский всё равно скверно, на сером лице то и дело показывалась гримаса боли.

— Вот он! Курвин сын! Хлоп, мерзавец! — оживился шляхтич, завидев меня, и ткнул в мою сторону пальцем.

В глазах плескалась злоба пополам с шляхетской спесью.

— Доброе утро, ясновельможный пан. Как ваша нога? — участливо спросил я.

— Гусев, — рыкнул премьер-майор.

— Молчу, ваше высокоблагородие, — сказал я.

Тарновский багровел от гнева, надуваясь, как пузырь, но мы с Рамзаем прошли в палатку, оставив его остывать снаружи.

В палатке нас уже ждали, капитан Далевский стоял возле складного стола, злой,