Капралъ - Геннадий Борчанинов

как чёрт, секунд-майор Морозкин ходил из угла в угол, сержант Белов стоял, пытаясь побороть одолевающий его сон. В уголке с пером и чернильницей сидел наш ротный писарь.

Пана Тарновского внесли на том же ящике, на котором он и сидел. Поставили напротив меня, очная ставка, значит. Чьё враньё покажется убедительнее.

— Ну, пан Тарновский, говорите, — сказал Рамзай.

— Я, урождённый шляхтич герба Слеповрон, требую суда по чести, — вскинув подбородок, заявил он. — Этот… Этот хлоп… Ворвался в мой дом, а когда я сдался на милость, выстрелил в меня, безоружного, и грозил выстрелить ещё. Я требую, чтобы холопа судили за увечье, нанесённое дворянину.

— Во как, Гусев, слыхал? — ехидным голосом спросил Рамзай.

— Палец дрогнул, ваше высокоблагородие. Он на меня с саблей шёл, вот у меня рука и дрогнула, — сказал я. — Тому свидетели есть.

— Брехня! — Тарновский даже подскочил на ящике, но тут же охнул и сел обратно, хватаясь за ногу. — Он мне в лицо смеялся! Обещал вторую ногу прострелить! Мне! Дворянину!

— Сочиняешь, пан, — бросил я.

Рамзай, Морозкин, Далевский и Белов, урождённые дворяне, смотрели на меня неодобрительно. Писарь быстро глянул на меня исподлобья и украдкой ухмыльнулся.

Свидетели того, как я и в самом деле обещал прострелить ему вторую ногу, имелись, но мужики будут молчать хоть под батогами, тут я готов был хоть биться об заклад.

Тарновский, однако, сам рыл себе яму, шляхетской спеси у него оказалось больше, чем мозгов.

— Да что вы слушаете это быдло⁈ — вскинулся он. — Мужичьё, лапотники! Из-за пары сбежавших хлопов, из-за разбойников…

— Солдаты. Это были солдаты. В одинаковых мундирах, при фузеях, с бумагами от русской армии, — холодно поправил его Морозкин. — И вы приняли их за разбойников?

— Они вели себя как разбойники! Требовали зерно, скот! Угрожали моим людям! — окрысился шляхтич.

Я стоял смирно, всем своим видом демонстрируя ледяное спокойствие. Я прав, а он — нет, и будь он хоть польским магнатом, хоть избранным королём, правоты это ему не прибавит.

— И вы приказали их повесить, — процедил Рамзай.

— Я наказал воров! Я защищался!

— Да или нет? — тем же тоном спросил премьер-майор.

— Да! — выпалил пан.

Перо тихонько скрипело по бумаге.

— Фузеи и мундиры затем в усадьбе нашлись, так? — продолжил майор.

— Так… — кивнул Тарновский.

— С этим разобрались. Пока что. Теперь по действиям капрала Гусева, — сказал Рамзай. — Пан Тарновский показывает, что капрал Гусев преднамеренно выстрелил ему в колено… Писарь, не спи! Записывай!

Вот и бумага. Происшествие забудется, а в бумаге останется, что преднамеренно стрелял.

— Я возражаю, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Твои показания тоже запишем, капрал, — отмахнулся Рамзай.

— Палец дрогнул, — настаивал я.

— Ещё раз эту чушь услышу — сам тебе ногу прострелю, обе две, — пригрозил Рамзай.

Непохоже, чтобы он шутил.

— Тебе, Гусев, какой был приказ дан? — спросил Далевский.

— Найти фуражиров. При обнаружении неприятеля вернуться в полк и доложить, ваше благородие, — ответил я.

— А ты что сделал? — капитан старался держать себя в руках, но получалось не очень.

— Нашёл фуражиров. Повешенных, — глядя ему в глаза, сказал я. — Голых. Босых. Эти уроды даже башмаками не побрезговали. Счёл, что имеющихся сил достаточно для задержания виновных.

Далевский провёл рукой по лицу, вздохнул.

— Счёл… Ты кто такой, чтобы считать, достаточно у тебя сил или нет?

— Капрал, ваше благородие, — сказал я.

Капитан поиграл желваками.

— Тебе сказано было, неприятеля увидел — вернись. Что неясно? — рыкнул он.

— Пан Тарновский не неприятель, — сказал я. — Мы с поляками не воюем.

В палатке сразу же стало очень тихо.

— То есть, ты, заведомо зная, что это не неприятель, приступом взял усадьбу нейтрального шляхтича? — спросил Далевский.

— Он повесил восьмерых моих людей. Я забрался в логово преступника, ваше благородие, — сказал я.

Меня принялись раскручивать по всей строгости, засыпать вопросами, уточнениями, загонять в ловушки. Кто первым вошёл во двор, кто поджёг конюшню, сколько людей было у Тарновского, кто стрелял, что взяли из дома.

Вот за последним я уследить никак не мог. Да и не желал. Грабили мы награбленное, так что никаких угрызений совести за взятые ложки и перстни я не испытывал.

— Имущество пропало из дома? — спросил Далевский.

— Не могу знать, ваше благородие, за всеми не уследишь, — пожал я плечами.

— Воры! — подал голос шляхтич. — Всё вынесли, что не приколочено!

— Помолчите, пан, — скривился Рамзай.

У пана у самого рыльце в пушку.

— Итого у нас восемь трупов, раненый дворянин, разграбленный дом. За одну ночь, капрал, вы нам устроили внешнюю политику, — процедил капитан Далевский.

Вызвали Федота, Григория, Алексея, расспросили в подробностях. Подтвердили они мои слова, что сперва нашли повешенных, что оружие и вещи обнаружились в усадьбе, что Тарновский сам признался, что людей повесил.

Про мой выстрел ничего не сказали, дескать, темно было ночью, непонятно, кто и как стрелял. Слышать слышали, но ничего не видели.

Тарновский кричал, брызгал слюной и требовал суда над «этим быдлом», но чем больше он кричал, тем спокойнее становились офицеры. В конце концов Рамзай приказал его увести, и двое караульных утащили его тем же образом, как и принесли.

Поляка вынесли, моих фузилёров отослали прочь, и я остался один. Вот теперь начиналось настоящее разбирательство.

— Разжаловать тебя надо. И под суд отдать, — произнёс Далевский. — Ты это понимаешь?

— Так точно, ваше благородие, — ответил я.

— Ежели бы вернулся, как положено, я бы роту поднял, и пошли бы туда все, как положено, — добавил капитан. — А теперь средь шляхты будут болтать, что русские солдаты самовольно имения жгут. Пся крев…

— Виноват, ваше благородие, — сказал я.

— Вечно ты, Гусев, виноват, — проворчал Далевский. — Думать надо сперва, а потом делать.

Я хотел возразить, что обдумал всё достаточно, и что Тарновский мог улизнуть от наказания, но не стал.

— Под суд нельзя, — задумчиво сказал Рамзай. — Нам сейчас только большой политики не хватало. Тарновского передадим выше, пусть там решают, повешенных похоронить, казённое вернуть. Что из панского растащили — тоже вернуть.

Надо было пана самому повесить, на том же дубке.