Капралъ - Геннадий Борчанинов

диковинку, вполголоса обсуждали убогость местных избушек, сравнивали со своими, оставленными далеко на востоке. Сравнение выходило не в пользу местных мазанок, тут мнение совпало у всех без исключения, хотя и у нас хватало курных изб и крыш из соломы.

— Пане солдат, пан Тарновский то члек злы, завадяцки, — шёпотом сказал мне крестьянин. — Проше з ним остромне… Боньче юж з ним ласкавши, пане солдат.

Злы и завадяцки, значит. Бобр курва, яке быдло…

Усадьба пана Тарновского находилась ещё за версту от деревни. Обнесённая изгородью, с одноэтажным панским домом и хозяйственными постройками во дворе. Мы шагали строем, по неплохой дороге, вглядываясь в тёмные силуэты, крестьянин семенил рядом со мной. Почти у самых ворот усадьбы возвышался раскидистый старый дуб.

— Господин капрал! — воскликнул Федот, который шёл в первом ряду. — Господи помилуй, висельники!

— Стой! — рыкнул я.

На дубе и впрямь покачивались повешенные, и меня посетило неприятное предчувствие беды. Я сосчитал висельников. Их оказалось восемь.

Огни в усадьбе не горели, луна спряталась за облаками. Я вместе с крестьянином подошёл к дубу поближе, порылся в сумке, нашёл какую-то ненужную бумажку и поджёг её, чтобы хоть немного осветить повешенных. Всполох пламени высветил лицо одного из них, и я узнал перекошенное лицо Мирона, со шрамом на щеке. Я почувствовал, как изнутри поднимается волна глухой ярости.

— Пане солдат… — залепетал крестьянин.

Я молча порылся в сумке, достал обещанную копейку, протянул ему.

— Уходи. Сейчас же. Ты нас не видел, — сказал я.

Он взял монетку, часто и торопливо закивал, потом согнулся в поклоне, оглянулся по сторонам и побежал обратно к своей деревушке. Строй распался, солдаты моего капральства начали один за другим подходить к дубу, снимать шляпы, креститься. Тут висели все восемь фуражиров. Босые, почти голые, в одних только рубахах, которыми, видно, побрезговали.

Молча, без единого словечка, начали снимать повешенных.

Когда сняли всех и уложили под дубом, я посмотрел в сторону панской усадьбы.

— С поляками, значит, не воюем… — зло пробормотал я. — Значит, будет у нас сейчас не война, а специальная военная операция…

— Ты чего задумал, Василий Петрович? — спросил меня Григорий, поглядывая то на меня, то на ворота усадьбы.

— Сколько тут охраны, как ты думаешь? — спросил я.

— Самое большое — человек пять, — пожал он плечами. — Челяди ещё человек десять. Ну и сам пан. Дык ведь, нельзя же так. Не воюем мы с ними.

— Эта мразь, пан ихний, наших парней вздёрнул, как разбойников каких, — я сплюнул в траву. — А ведь мундиры и фузеи они точно видели. Знали, с кем дело имеют.

Солдаты смотрели на меня растерянно, и я чувствовал, что они сейчас готовы выполнить любой приказ. Прикажу уходить — заберём своих мертвецов и уйдём, и никто слова не скажет. Прикажу идти на штурм — пойдут, пусть даже это нарушение здешних правил войны и так далее. Хотя первым все писаные и неписаные правила нарушил пан Тарновский.

Вот только я не знаю, как я смогу смотреть им в глаза, если наши парни останутся неотмщёнными. Я посмотрел на лежащего Ерёму, на Макара, Митьку, тихих и спокойных, будто спящих. Как их так вообще угораздило… Ерёма казался мне человеком, способным вырулить из любой ситуации, а вот поди ж ты.

— Капральство! Фузеи заряжай, — приказал я.

Можно было бы просто спалить всю усадьбу вместе с обитателями, без шума и пыли. Запереть снаружи, поджечь. Но это не наш метод.

— Пана Тарновского живым взять. По возможности. Челядь не забижать, но если кто оружный кинется — стреляйте и колите без жалости, ясно вам?

— Так точно, — прокатилось по рядам.

— Штыки примкнуть, — скомандовал я.

Я искренне надеялся, что лить кровь не придётся, но умом понимал, что без драки тут не обойтись. Если местные сумели разоружить и повесить восемь человек, нас они встретят тоже не хлебом и солью.

Вопрос теперь был только в том, как преодолеть ворота. Усадьба была обнесена частоколом высотой в человеческий рост, лестниц и даже верёвок у нас с собой не было, а внутри нас наверняка ожидают выпущенные на двор собаки или вооружённая охрана.

— Хрен с ним, перелезаем, — сказал я. — За мной.

Я разбежался, ухватился за край забора, подтянулся, перемахнул через частокол, оказываясь во дворе усадьбы. Ко мне с заливистым злым лаем уже мчалась лохматая большая собака. Пришлось с размаху пнуть её тяжёлым башмаком в нос, и она, поскуливая, забилась куда-то под крыльцо. Вслед за мной через забор перемахнули ещё несколько человек, и тут же поспешили открыть ворота всем остальным.

На крыльцо выскочил растрёпанный мужик в распахнутом жупане, с фитильным мушкетом в руках. Выстрелить, слава Богу, не успел, Андрей Косой двинул ему прикладом со всей дури, и мужик рухнул, как подкошенный.

Штурмовать усадьбы мы никогда не тренировались, а зря. Всяк солдат должен знать свой манёвр, и если в полевом сражении большинство моих подчинённых знало, что делать, то сейчас многие растерялись. Ладно хоть наше численное преимущество не оставляло защитникам никаких шансов. Вокруг орали на двух языках, визжали какие-то бабы, боковым зрением я увидел всполох пламени — кто-то запалил конюшню, и внутри дико ржали панские лошади.

— На двор всех волоките! — рявкнул я.

Лично я не успел ни выстрелить, ни поработать штыком, всё кончилось гораздо быстрее, чем я ожидал, как только изнутри открылись ворота, и всё капральство оказалось во дворе, сопротивление прекратилось. По сути, кроме того мужика с мушкетом, никто и не сопротивлялся, и мы теперь вытаскивали заспанных перепуганных людей прямо из их постелей.

Пана Тарновского среди них не было.

Пан Тарновский вышел к нам сам, в расшитом кунтуше и с обнажённой саблей в руке. Оказался это грузный красномордый тип с обвислыми усами, он матерился на польском и свирепо вращал глазами, разыскивая того, кто повинен в разорении его усадьбы. Я сделал шаг ему навстречу.

— Пся крев! Вы, разбойники! Содомиты! Курвы! Иметь вас в гузно, что вам тут нужно⁈ — рычал он, мешая польские и русские слова. — Прочь с моего двора!

— Ты — Тарновский? — спросил я.

— Пан Тарновский! Шляхтич! А ты — московитское быдло! Вы за всё заплатите! — рычал он, не обращая внимания на наставленные фузеи.

Одно моё слово — и его расстреляют, как ростовую мишень, и он это заслужил.