Сентябрь 1939-го - Даниил Сергеевич Калинин

Между нами метров тридцать от силы… Одновременно с этим сердце мое словно замерло, а в груди захолодело – оуновец уже передернул затвор карабина, третьей пулей он не промажет… Я это не столько понял, сколько почувствовал, и все равно неспешно, даже как-то мягко потянул за спуск.

Голова врага дернулась, откинулась назад, и, неестественно выгнувшись, стрелок рухнул спиной наземь. А я только теперь выдохнул, как-то даже удивленно таращась на срезанного мной нациста. Неужели попал? А ведь стоило мне хоть чуть-чуть дернуться, качнуться, и пуля ушла бы в сторону…

Над головой захлопали частые пистолетные выстрелы – из окон здания, служащего нам импровизированным командным пунктом, наконец-то открыли огонь поляки. Впрочем, как долго длится огневой контакт? Минуту, полторы от силы? Ощущение времени у меня сильно сбилось – оно и понятно, все-таки первый бой… Ляхи срезали целящегося в меня гранатометчика, успевшего достать пистолет из кармана и придерживающего раненого товарища. Столь же молодой оуновец, он не сразу нажал на спуск – занервничал, испугался? Шок первого боя, как и у меня? Не успел дослать патрон, не снял с предохранителя? Просто растерялся? Не знаю… Против броневика парень действовал умело, грамотно, но, может, и духу ему хватило лишь на отчаянный рывок к броне и бросок толовой шашки?

Так или иначе, поляки срезали обоих; вновь застрочил «дегтярев» броневика, открывшего огонь вдоль улицы. «Бэашка» теперь сдает назад, уже практически потухшей кормой к КП, не прекращая палить из пулемета, невольно прикрыв огнем и нас с начштаба… Дубянский рывком поднялся на ноги и с трудом ввалился в дверной проем, кивком головы приглашая за собой. Бледный от боли, он упрямо закусил губу, не выпустив наган из пальцев. Разрядив остаток обоймы в сторону оуновцев, вновь показавшихся из-за угла соседнего дома, я нырнул вслед за товарищем.

– Обоих подковали, мрази!

Василий Павлович добавил еще парочку непечатных, крепких выражений, после чего обернулся ко мне и, неожиданно подмигнув, с легким оттенком бравады заметил:

– Ничего, мы им тоже крепко врезали – так, что ли, Петр Семеныч?

Мне осталось лишь молча кивнуть, на что начштаба добавил:

– Стрелка хорошо уделал, прямо в лоб! Взял себя в руки, а то ведь поначалу-то растерялся… Да с кем не бывает, Семеныч. Война! Бывал в бою раньше, нет, а когда от риска отвык и пули над головой засвистели, то и руки невольно затрясутся… Верно я говорю?

– Верно…

Я отозвался эхом, не желая развивать разговор. Настоящий Фотченков – командир боевой и бывалый, в Испании в танках сражался, был ранен. Но для меня это первый бой, едва не ставший последним… Хотя, в сущности, какой это бой по сравнению с тем, что уже кипит на высотах? Ну, судя по звукам артиллерийской канонады, уже кипит… Да никакой! Так, мелкая стычка, перестрелка с террористами. Думаю, подготовленные солдаты тем же числом нас обязательно положили бы.

– Жаль только Сорокина, хороший был малый.

Василий склонился над погибшим командиром машины, чьи глаза, увы, уже неподвижно замерли, устремив свой взгляд в потолок. Вместе с начштаба мы с трудом сдвинули его в сторону, освободив проход.

Дубянский забрал револьвер погибшего, а я указал на окровавленное плечо товарища:

– Палыч, тебя перевязать надо.

– Индивидуальные пакеты в машине имеются…

– Наверняка и у ляхов что-то найдем.

У панов офицеров, однако, ничего не нашлось, но оуновцы, получив жесткий отпор у штаба (в основном от экипажа геройского броневика), отступили. Так что я забрал индивидуальные пакеты из машины и кое-как перевязал полковника, благо пуля прошла навылет. Сложного на самом деле ничего нет: один из двух марлевых тампонов (тот, что неподвижный) требуется прижать к ране с одной стороны, второй наладить к выходному отверстию и туго перемотать бинтом. Хотя, конечно, все кажется таким простым на словах, а на самом же деле от одного вида рваного человеческого мяса дурно становится… Да и полкан хоть и бодрится, на самом деле потерял много крови и теперь, бледный, едва держится, чтобы не провалиться в спасительный сон. Я было предложил Палычу отдохнуть, но начштаба решил во что бы то ни стало дотянуть до окончания штурма высоток.

К слову, все сильнее ноет и мой поцарапанный бицепс, хотя при перевязке выяснилось, что речь идет вовсе не о царапине: вражеская пуля вырвала добрый клок мяса. В бою-то боль особо не чувствовалась из-за адреналинового коктейля в крови, а вот теперь рана буквально горит, и пить все время хочется…

Про вызов комкора я совершенно забыл, и только когда в помещение штаба аккуратно зашел водитель, в нерешительности замерший в дверях и ищущий меня взглядом, на ум отчего-то сразу пришел Голиков. Быстро кивнув Сикорскому, я покинул командный пункт, следуя за водителем…

Генералу, кстати, я уже успел все высказать о работе польской жандармерии и полиции. Как и о том, что думаю о командующем гарнизоном осажденного города, где боевики умудряются нанести удар в тыл! Причем в выражениях не стеснялся, хотя новый переводчик, по всей видимости, и пытался сгладить углы… Тем не менее Францишек сильно побледнел, на скулах его заиграли желваки. На некоторое время он покинул командный пункт, а из соседней комнаты отчетливо раздался крик бригадного генерала, распекающего подчиненных по телефонной связи… Ну, очевидно, теперь и мне доведется выслушать много нелицеприятного на свой счет.

Нырнув в довольно узкое нутро бронеавтомобиля, отчетливо пахнувшего гарью (хотя бензин лишь оплавил краску, это вам не заводская КС с температурой горения 1000 градусов!), я вновь похвалил экипаж:

– Братцы, наградные на вас подпишем, как только начштаба в себя придет. Молодцы, орлы! Как оуновцам врезали, а?

Бойцы смущенно промолчали, но, судя по блеску глаз водителя, похвала моя пришлась к месту, порадовала…

Сам же я нетвердой рукой взял тангенту рации и, глубоко вдохнув, словно перед нырком в ледяную воду, негромко произнес:

– Комбриг Фотченков на связи.

Рация захрипела тяжелым, этаким даже давящим голосом:

– Фотченков, что там у тебя? Почему сразу не ответил?

– Товарищ комкор, командный пункт был атакован украинскими националистами. Убит командир радийной машины, ранен начальник штаба Дубянский.

Голиков довольно резко и неожиданно для меня поинтересовался:

– А сам?

– Сам… Также ранен, но легко.

– Понял… Что с немцами, почему Шарабурко запросил авиационную поддержку? Что там вообще происходит у вас, Фотченков?!

Под конец вопроса голос командующего армией все-таки сорвался на крик. Я же старался отвечать спокойно, хотя собственное раздражение в груди постепенно нарастает.

– Авиация была нужна в качестве поддержки для штурма высот 374 и 324, занятых немцами.