Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

лебедкой, чтобы можно было крепить и перетаскивать тяжести, даже целые телеги с ранеными. Новый тип ручной тяги, в котором использовался принцип шестеренчатого усилия. Я его показывал Багратиону, но тот только усмехнулся, не поняв значения.

Теперь как раз время применить.

— Строить! — крикнул я. — По двое к рычагам! Быстро!

Канониры соединили лебедку с оглоблями, зацепили карабины к фальшбортам. Механизм натянули, и он заскрипел, пошел. Повозка с ранеными начала скользить по грязи. Вторая сразу следом за первой. За ними пошли люди, держась за боковины. Два сапера укрепляли рельеф, кидая доски и обломки под колеса. Французы нас заметили, но потеряли пару минут на перегруппировку. Эти минуты мы выиграли.

— Еще толчок! Раз — два! Раз — два!

Колеса скрипели, но шли. Третью повозку мы вытащили из ямы уже на ручной тяге, и в этот момент по нам ударила батарея с противоположного склона. Один солдат рухнул. Я прикрыл голову, услышав, как сзади кто-то крикнул:

— Адъютанта прикрыть! Он вытаскивает нас всех!

Телеги с ранеными прорвались. Под мрачным небом, полным пепла и гари, когда мы добирались до бивака, навстречу вышел полковник Резвой. Посмотрел на меня — на мои руки, перепачканные грязью, на людей, которых я привел.

— Молодец, Григорий Николаевич! Ты не только чертить умеешь, а еще и людей спасаешь от ада. Подозреваю, ты стоишь целого батальона. Не меньше.

Я стоял в дыму, с ногами по колено в жижи, и впервые за день позволил себе сесть прямо на землю. На стороне неприятеля французы как раз праздновали годовщину коронации Наполеона, а к ней теперь добавилось и великое сияющее солнце Аустерлица. Это была самая настоящая бойня. Результат для наших войск был плачевным.

* * *

К ночи нас оттеснили к западному склону. Мороз сковал землю. Местами падали хлопья снега, превращаясь в грязную кашу на разъезженных тропах. Солдаты молчали. Кто-то рыдал. Кутузов сидел, прислонившись к раненому жеребцу. Лицо было в крови. Рикошетом мелкого осколка рассекло скулу. Глаз заплыл, но он был жив, и даже хрипло отдавал распоряжения.

— Где Буксгевден? — хрипел он. — Кто держит правый фланг?

— Бежал, ваше сиятельство. Его карета ушла еще до полудня. С обозом, — ответил какой-то полковник.

— Предатель… — Кутузов закрыл единственный глаз.

Я видел, как люди из штаба Долгорукова и Аракчеева пробивались к тылам, неся серебряные чайники, шкатулки, даже фарфоровые сервизы в подушках. Один генерал вывез двух собак и рояль. Другой отправлял жен офицеров в маскарадных платьях. В развороченные взрывами кареты грузили ковры, посуду, всякую утварь, непотребную в военных походах.

— Где Вейротер? — спросил кто-то.

— Его карета ушла за обозом.

А те, кто остался — тот же Дохтуров, обугленный, в порванной шинели — выводил солдат из котла, держал арьергард, прикрывал отступление. Люди, утопая, ломали лед Литавы, цепляясь за друг друга. Кто-то тонул в промоинах. Французы стреляли по ним с холма, как по уткам.

Позади наступали на пятки Мюрат с Бернадотом, громили остатки нашей кавалерии. Сульт, ударив из Тельницкого оврага, перерезал путь к перелескам. Все шло по часам, как на маневрах. Александр стоял при дороге, бледный, и ни разу не посмотрел на поле боя. К вечеру он исчез.

Мы отступили, почти вслепую. Один батальон заблудился. Второй рассыпался в лесах. Я вел раненого капрала под руку, не зная, перевязал ли кто-то Кутузову рану? Следит ли Прохор за нашим хозяином? Где Иван Ильич с его гренадерами? Мысли были одни: мы проиграли не из-за храбрости врага, а из-за глупости своих начальников. Ни фронта, ни тыла — все смешалось в растоптанную колею, куда вливались обозы, санитары, остатки пехоты, артиллерийские фургоны и плачущие мальчишки-барабанщики. Подламывая ноги, кони падали от усталости. Пушки, брошенные в кювет, застревали в глине.

— Господи… — шептал Багратион, глядя, как по колено в ледяной воде идут гренадеры. — Это же не армия. Это крестный хождение по мукам.

Наконец я снова увидел хозяина. Кутузов сидел на бревне у полуразрушенной мельницы. С губ стекала засохшая кровь, глаз опух. Ярость, сдержанная и ледяная, горела в нем не на шутку.

— Я ведь говорил, — прошептал он. — Я говорил еще в Вене: нельзя нам начинать первыми. Силы не те. Мудрость не та. И Вейротера нельзя было слушать. А кто слушал меня?

Он ударил костылем по гнилой доске и рухнул на плащ.

— Долгоруков, Аракчеев, и этот самонадеянный Александр. Им бы в театр играть, а не войска водить на сражения.

— Ваше сиятельство, с холмов только что спустился гонец… — доложил второй адъютант. — От Платова письмо. Он был у Брюнна, с казаками. Прошел рейдом в тыл французов, перехватил несколько повозок.

Кутузов махнул рукой, я распечатал.

«Глубокоуважаемый Михаил Илларионович, да будет с вами Бог и Россия! Мы уцелели. Потери невелики. Взяли двух французов с чертежами и еще одну повозку, где нашли бронзовые трубы неведомого назначения. Ваш верный слуга, Платов»

Что-то смутно знакомое зашевелилось у меня в груди. Не иначе, это было про мои образцы. Видимо, что-то из телег все же попало в руки противника.

Багратион, подойдя к нам, глухо сказал:

— А государь? Где он?

Кутузов помолчал.

— Ушел. Пропал. Сказали, уехал с Венценосным Германцем. И оставил нас, — он посмотрел на меня, на Ивана Ильича. — Запомните, господа. Он нас оставил .

Последняя фраза была произнесена с ударением.

— Больше я за него головы не положу, — тихо, но решительно сказал Иван Ильич. — Пусть сам решает, как ему быть царем.

Мы сидели в гнилой тишине, которую нарушал лишь лай собак да кашель из лазарета. Кто-то у костра молился, кто-то искал ложку. Время от времени раздавался стон раненых. Где-то всхрапывали уставшие лошади. Женский коллектив из числа маркитанток превратился в походный лазарет.

И вот тогда Кутузов тихо произнес:

— Все! Теперь будет все по-другому. Если он думает, что может править без разума, то пусть правит. А мы еще посмотрим, кто кого переживет.

* * *

Последствия для меня, да и для всей истории в целом, были очевидны. Поражение при Аустерлице больно отозвалось в столицах. Петербург и Москва