Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

В кулуарах двора все обвиняли молодых министров, что они довели армию до такого унижения. Народ ругал австрийских союзников. Петербургские сапожники и портные в трактирах и пивных лезли в драку с такими же ремесленниками-иностранцами с Васильевского острова за то, что они предали русских в бою. Все это я узнал потом, уже после разгромленной битвы. Поговаривали, что несколько чучел Долгорукова и Аракчеева сожгли под мостами. Самого Александра старались поносить в полшепота, озираясь по сторонам.

— Эть ты, барин, как о государе-то слух пускаешь. Не пужаешься, что завтра в тайной канцелярии тебя на дыбу подвесят?

— А ты меня не стращай. Слыхал, как они все бежали от Бонапартия? У меня зятек по Литаве в одних лаптях дошел с Дохтуровым.

— А те что, дяденька? — встревал в разговор в пивной какой-то малец. — Ну, те, хто с австрияками был?

— Полководцы наши, чтоли-ца?

— Ага. Полководцы.

— Сервизы свои хватали, а о солдатах-то и забыли. Вот, Кутузов-то наш, говорят, тот мог бы выиграть викторию. Но всякие долгоруковы не дали.

— А Дохтуров с Багратионом молодцы, — поддакивал кто-то.

Наполеон, которого еще вчера называли не иначе как «корсиканский выскочка», теперь, засияв победителем Аустерлица, нашел себе поклонников и особенно поклонниц: дамы стали носить шляпы «наполеон», а в тавернах появился коньяк под его названием.

Чтобы как-то сгладить горечь поражения, Александр щедро наградил участников Аустерлица орденами с медалями. Старые армейские служаки, чью грудь украшали очаковские, измаильские кресты, называли теперь награжденных «кавалерами поражения». А Дума постановила поднести орден Георгия первой степени самому главному виновнику «торжества», императору Александру, огласив: «Будучи преисполнены благоговения к великим подвигам, которыми монарх лично подавал пример войску супротив неприятеля».

Как известно из истории, Александр согласился принять Георгиевский крест, но самой последней, четвертой степени. По моим понятиям, этим шагом он вновь попытался сложить с себя ответственность за аустерлицкое поражение, заявив в Думе:

— Орден Георгия первой степени, господа, дается только за распоряжения начальственные, но я не командовал, а храброе войско свое привел на помощь своему союзнику.

Меньше других был, конечно, награжден Михаил Илларионович. Когда оба императора вместе со всеми своими вейротерами бежали без оглядки, Кутузов оставался на поле боя и принял командование. Он постарался спасти от окончательного уничтожения расстроенные полки, и сам был при этом ранен в левую бровь.

Александр всегда не любил Михаила Илларионовича, а теперь окончательно возненавидел его и всю вину за аустерлицкое поражение свалил на ни в чем не повинного главнокомандующего.

Самонадеянный правитель назначил моего хозяина на новый пост — генерал-губернатором в Киев.

И это снова была плохо замаскированной опалой, как когда-то в Горошках.

Глава 10

Вот, что я записал себе в дневник по приезду в столицу:

«Когда Александр вернулся в Петербург, улицы приветствовали его в молчании. Не было ни ликований, ни цветущих триумфальных арок, ни скопищ горожан. Только изморось и ветер, да прижимистые взгляды гвардейцев. Слухи об Аустерлице обогнали государя на несколько суток. Князь Долгоруков, разжалованный в своем собственном тщеславии, исчез с глаз долой. А Вейротера никто и не пытался защищать. Государь сделал то, что от него и ждали: отвернулся от Кутузова, от армии, от ответственности».

А в январе 1806 года последовал рескрипт:

« Генерал от инфантерии Кутузов назначается генерал-губернатором Киевским, с вверением наблюдения за юго-западными рубежами государства».

Тон у бумаги был учтивый, но суть мне была сразу ясна. Обыкновенная ссылка. Почетная, как бывало у нас всегда, когда надо было убрать человека без грома, не наделав шума в Европе.

Простившись с домочадцами, мы выехали в начале февраля. В дорогу Кутузов взял лишь меня, Ивана Ильича и двух слуг, не считая, разумеется, Прохора. Мрачный денщик, хоть и постаревший, продолжал исполнять свои нудные обязанности, надоедая хозяину привычным бурчанием. Проводил нас новый адъютант, заменивший Коновницына, который остался при штабе армии.…Ехали налегке, молча. Рана хозяина затягивалась, но взгляд оставался печальным. Я чувствовал, что внутри у него все было порвано, все тоскливо и безысходно.

— За что? — спросил он вдруг где-то в деревне, когда лошади пили воду из ледяной лужи. — Что я сделал не так? Я же молчал, терпел. Я дал им все, что мог.

Я хотел сказать: «Вы были слишком умны, слишком видели наперед, Михаил Илларионович…»

Хотел, но… промолчал.

В Киеве нас встретили сдержанно. Прежний губернатор быстро съехал. Кутузову выделили резиденцию на Подоле, старинный дом с башней, где он по вечерам сидел у окна, курил трубку и не отвечал на письма. Приказания отдавал редко. Больше молчал. Говорил лишь со мной и Иваном Ильичом. Он стал задумчивее, но в этом молчании было что-то тревожное, как у человека, который еще не закончил бой. Я поселился в горнице, Прохор в предбаннике, прислуга в жилом уютном сарае, а Иван Ильич облюбовал себе домик напротив.

— Григорий, — сказал он мне как-то вечером, — а ты бы… мог сделать для нас что-нибудь совсем необычное? Не подкову, не лампу, не подзорную трубу или, как ты там называешь свой прибор… бинокль. А, скажем… такую дивную штуку, чтобы видеть ночью?

Я шутливо кивнул. Мне уже приходили такие мысли, причем, еще под Аустерлицем. Но тогда все было в спешке, да и люди Аракчеева не дремали. К тому же, как тогда выяснилось, мною интересовались французы. А теперь, слава богу, все миновало. Здесь я мог с радостью вспомнить свои навыки станочника из моей прежней жизни, где остались дочурка с женой. Они мне продолжали по-прежнему сниться даже тогда, когда я вскакивал накануне любой битвы. Теперь мне никто не мешал. Поэтому ответил:

— Буду корпеть над чертежами, Иван Ильич. Авось что-то придумаю.

— Вот-вот, братец мой, придумай. Сделаем подарок нашему батюшке, а то он совсем опечален.

На том и решили.

Через несколько дней после переезда пришел шифрованный пакет.

— От кого? — спросил рано утром Иван Ильич, пока хозяин еще спал.

— От Платова, — развернул я при нем запечатанный сургучом свиток.

— О! Матвей Иванович дал о себе знать! Читай, Гриша. Михаилу Илларионовичу сразу доложим, он будет рад.

Платов передавал новости, желал дружбы, и коротко сообщал, что в одном из перехваченных обозов