Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

встречу его вновь — в другом месте, в другой тени, в тот час, когда вся игра уже будет близка к своему последнему ходу. Но это будет еще впереди. Сейчас я об этом, по понятным причинам, не знал.

Когда вернулся домой, там, на подоконнике, все еще стояла серебряная кружка с чаем, остывшим до горечи. Михаил Илларионович листал донесения с видом охотника, потерявшего лес. Иван Ильич что-то чертил на листе, делая вид, что не видел меня, а на самом деле возвратился сразу, как исчез незнакомец, пока я еще бродил в раздумьях по площади. Возможно, как раз сейчас он проверял мою ночную оптическую трубку. Прохор, не вытерев рук, мыл ботфорты хозяина, бормоча под нос ругательства, в которых все равно слышалась забота.

Тут, внутри дома, было тепло. И я почувствовал: я сделал правильный выбор. Мое место здесь, рядом с Кутузовым.

Глава 11

Среди нудных документов, бумажной переписки, от которой болели слабые глаза, среди генерал-губернаторских приемов и визитов, Михаил Илларионович и о главном. Привычным, опытным глазом старого дипломата он внимательно следил за тем, что происходит в Европе. Русской армии вновь предстояла работа: на западной границе опять вспыхнула война с Наполеоном. Прусский король все время пытался усидеть между двумя стульями: заключил союз с Александром против Наполеона, а с Наполеоном заключил договор против Александра. И в конце концов не избежал войны с Францией. Как показали события, Наполеон в одну неделю разгромил прусскую армию, заняв Берлин. Королевская семья бежала в Кенигсберг. Наполеон поселился в королевском дворце в Берлине и ежедневно принимал ключи от позорно сдавшихся бюргеров.

Александр написал прусскому королю:

«Будучи вдвойне связан с Вашим величеством в качестве союзника и узами нежнейшей дружбы, для меня нет ни жертв, ни усилий, которых я не совершил бы, чтобы доказать Вам всю мою преданность дорогим обязанностям, налагаемым на меня этими двумя наименованиями» .

Ему было легко жертвовать русскими людьми. Он к ним не питал таких нежных чувств, как к пленительной королеве Луизе.

Начиналась новая война против «общего врага тишины в Европе» Наполеона, и государю потребовался новый командующий.

* * *

А между тем, за окнами губернаторского дома разливалось солнце. Настоящее, теплое, почти южное. Птицы верещали в ласковых лучах, готовясь к цветению трав. На базарах без оглядки судачили бабки, будто забыли, что живут под самодержавием. Снег почти сошел, оставив по клумбам и на брусчатке грязные лоскуты, напоминающие о прошедшей зиме. В доме было спокойно. Кутузов сидел за столом в библиотеке, раскладывая карты. Взгляд одинокого глаза скользил по линиям, схемам. Я принес отчет о расходах по гарнизону, но он даже не взглянул.

— Гриша, — произнес он, — когда начинает вонять не от трупов, а от живых, то знай, голубчик. Надвигается тайная война.

Я не сразу понял, о чем он. Но вечером явился посланец из Петербурга.

Вошел без доклада. В штатском. Сухой, как заступ, в шляпе с суконной лентой и в плаще, сшитом на казенную руку. Документы предъявил в коридоре. Фамилию не назвал. На груди висела простая бляха «для наблюдения за губернаторскими округами», как это было заведено у людей Аракчеева.

— Его превосходительство не принимает, — сказал я.

— Но он обязан выслушать волю императора, — ответил тот спокойно.

Меня кольнуло: в каком смысле «волю»?

Кутузов, увидев его, даже не поднялся.

— Что же, прислали? — спросил он, без злобы. — Так и знал, что не дадут досидеть здесь мирно.

Посланец положил на стол сургуч. Наклонился в формальном поклоне, покосившись на меня:

— Этот будет при вас еще долго?

— Этот? — переспросил Михаил Илларионович, — Этот дольше тебя будет, голубчик. И, может, переживет тебя… как архив. Прости господи мою душу. А сейчас ступай, милейший. Не думай, что мне приятно было видеть тебя.

Когда тот ушел, Кутузов мрачно произнес:

— Шпионы стали молчаливее, но опаснее. Прежде писали доносы. Теперь приходят как тени. Поди пойми, служит он императору, Аракчееву или собственной тени. Помилуй бог, чем приходится заниматься губернатору! Защищать от нападок собственного адъютанта!

Засмеялся.

— Надо будет отписать Катерине Ильинишне о таких забавах.

Позже вечером Иван Ильич, крепко сжав плечо, сказал:

— Нас втягивают во что-то большее. Знаешь, откуда этот прибыл?

— Из Петербурга?

— Из Литвы. Где теперь формируется новая тайная канцелярия. Говорят, не подчинена даже Коллегии Военной. Чистая параллель. Шпионская.

— Они хотят убрать Кутузова?

— Хотят размыть его влияние. Перевести в почетную отставку.

— А вас?

— Я для них мелкая фигура на доске.

— А меня?

— А тебя изъять. Не силой, так доверенностью. Ты ведь теперь известен. Даже в Париже ходят слухи, что у русских появился инженер, «умеющий видеть сквозь порох».

Я усмехнулся:

— Я не изобретатель. Я наблюдатель.

— Тем хуже. Таких боятся больше всего.

В ту же ночь я получил письмо от Платова. Почерк как всегда был размашистым, характерным для отважного солдата России:

«Друг мой Григорий! Бонапарте, по слухам, скушал целый театр и требует еще. Мы, на Дону, готовим сюрприз. Коней не хватает, а сабель хватает с лихвой. Знай: если приедешь, примчусь встретить. Казачье сердце не присяга, а пуля, что всегда в пути. Твой Платов».

Перечитав дважды, я затосковал по простору полей. Смешался смех с грустью. Время задыхалось от новых указов, новых лиц, новых теней. Где-то там, в Петербурге, формировалась следующая война. Не на штыках, а на бумагах. Не в окопах, а в кабинетах. И нам с Кутузовым еще только предстояло выбраться из ее круговерти. А где-то в азовских степях меня звал к себе старый проверенный друг…

…Весна продолжалась. Киев дышал первой листвой. Приставы расклеивали прокламации, попы читали благодарственные молебны за мир, а в кулуарах обсуждали не мир, а движение французов к востоку, через Баварию и Богемию. Что-то шевелилось под слоем покоя, предвещая тревогу. Мой хозяин держал оборону, но не фронтовую, а канцелярскую. Исправно принимал депеши, которые я приносил, подавал рапорты и даже выезжал на инспекции по губернии, каждый раз возвращаясь мрачнее, чем был. Все чаще по вечерам звал меня не как адъютанта, а как собеседника.

— Ты, Гриша, наблюдательный, — говорил он, сидя у камина