Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

— Ты предлагаешь механический наводчик?

— Угадали. В условиях плохой видимости, дождя, даже ночью, позицию можно сохранить, повторно прицелиться и вести огонь хоть вслепую.

Кутузов подошел ближе. Помолчал. В шутку потрепал по плечу.

— Ты опять что-то выдумал, голубчик, чего никто не поймет?

— Это будет работать, Михайло Ларионыч! Точно вам говорю. Я проверял макет в полевых условиях у Платова. И уверен, что механизм сбережет кучу людей.

Он рассмеялся.

— Гриша… Если бы я мог тебя приставить к артиллерии, я бы дал тебе всю бригаду.

— Пока достаточно одного опытного расчета, — усмехнулся я.

С этого дня Иван Ильич начал вести параллельную переписку с двумя заводами в Туле и Сестрорецке, пытаясь тихо, без огласки, запустить производство малой партии деталей. Пока что всего лишь опытный образец, но потом дело пойдет на поток. Нам никто не мешал. Нас никто не подслушивал. Это было время тишины. Странной, настораживающей. Но мы трудились. Трудились так, будто в лаборатории перед бурей назревало что-то грандиозное. А Кутузов не вмешивался. Он только иногда садился рядом, смотрел на чертежи и говорил:

— Рисуй, Гриша. Ты сейчас нужнее на бумаге, чем в бою. Помилуй бог, братец мой, и откуда у тебя такое берется в голове? Я же знал тебя еще с детства, когда ты бегал мальцом по усадьбе моего батюшки!

И действительно, подумал я. Бегать-то бегал, но то был Довлатов, пока не стал сначала вестовым, потом ординарцем, а со временем и адъютантом хозяина. Но в теле Довлатова теперь ведь я, человек грядущих веков. И как объяснить все это уже пожилому полководцу?

…Между тем прошло какое-то время. Наполеон убедил султана Селима, что теперь Турция сможет вернуть себе Крым с прилегающим к нему Причерноморьем. Французский посол в Константинополе генерал Себастиани пообещал туркам военную помощь. И забыв, что еще так недавно, семь лет назад, в союзе с русскими они били под командой адмирала Ушакова французов на Ионических островах, Порта без всяких поводов объявила войну. Главная русская армия была занята на западном фронте. Против турок на Дунае могли действовать лишь сравнительно небольшие силы. По сути, за пять лет войны в Молдавской армии сменилось пять командующих. Тут были талантливые Багратион и Каменский-сын, но были и малодаровитые. Например, Михельсон, все воинские доблести которого заключались в поимке Пугачева еще при Екатерине. Был Ланжерон, французский эмигрант, завистник и интриган, ничем себя не показавший. Был семидесятисемилетний князь Прозоровский, прозванный «Глухим». Он выглядел таким дряхлым, что напоминал ходячую мумию. С утра его приводили в чувство вином и затягивали в корсет. В течение дня он кое-как еще мог держаться прямо и даже, посаженный в седло, ездил на смирной лошади верхом. А к вечеру выпадал из седла прямо в руки своих адъютантов. Одного из них я знал со времен Киевского губернаторства, но сблизить дружбу как-то не удалось. А вот по слухам, доходящим до нас, Прозоровский был мелочен и придирчив.

И вот на фоне всего этого, в марте 1809 года мой хозяин получил направление в Дунайскую армию командовать корпусом. Я знал, что он ждал этого. Турецкий фронт казался ему делом не только военным, но и личным. Он говорил:

— Уж лучше с янычарами, чем с министрами. Те хоть не прячутся за подписями.

Мы с Иваном Ильичом отправились с ним, как всегда отправлялись в таких случаях. В походной повозке, между бумагами и картами, он перечитывал донесения, бросал их на колени, хмурился. Армия, по его словам, «брела, как пьяный по льду».

— Не по вине солдат, а по безволию командования, — цокал он языком.

На месте нас встретил сам главнокомандующий, фельдмаршал Прозоровский. Человек с грубоватой вежливостью и бесконечным числом бумаг. Обменявшись приветствиями, провел нас по штабу, рассказал о ходе кампании, но Кутузов все уже понял по первым двум фразам. Не было ясной цели. Не было четкого плана. Только нескончаемые перемещения частей, будто все маневры сдерживалось не врагом, а нерешительностью.

Разногласия не замедлили себя ждать.

— Михаила Илларионовича, — говорил мне Иван Ильич в ту же ночь, — ежели так пойдет дальше, обратно затребуют в Петербург. Он не станет плясать под чужую дудку.

Так и вышло.

В июле, едва началась жара, Кутузова вызвали в столицу. Формулировка в приказе звучала благопристойно: «ввиду возникших разногласий с командованием…» — и так далее. Но мы прекрасно понимали, что это была отставка, маскируемая переводом.

И вот новое назначение: литовский генерал-губернатор. Место службы Вильна.

Михаил Илларионович сказал только:

— Ну что ж, Вильна, помилуй бог, не худшее место. Будем учить старых шляхтичей покою, а молодых уму-разуму. Собирайтесь, голубчики, нам снова предстоят бумаги, а не военные походы.

Я чувствовал, что его гложет разочарование. Не столько из-за поста, сколько из-за того, что в армии вновь восторжествовала канцелярия.

Мы снова уехали. Дорога была длинной, но привычной. Иван Ильич, поджав губы, молчал почти весь путь. Я чертил схему новой баллистической оснастки и впервые попытался описать идею дальномерного круга: что-то типа предшественника прибора пристрелки. Кутузов слушал с интересом, не перебивал.

— Продолжай, Гриша, — сказал он. — То, что не ценят они там, у себя, мы соберем сами. Потом, когда настанет нужда, они припомнят.

* * *

Вильна встретила нас терпким запахом осеннего дыма, туманами над Нерисом и строгостью костелов. Где-то лилась органная музыка. Литовская столица, с ее смешением польского вольнодумства, русской службы и немецкой пунктуальности, словно бы ожидала Кутузова. В ней, казалось, все было на месте, но впечатление было обманчивым.

В доме на Университетской улице мы устроились быстро. Кутузову отвели просторный кабинет, окна которого выходили на костел святой Анны. Иван Ильич занялся перепиской и финансовыми делами. Я как всегда засел за чертежи. Государь не мешал. Даже напротив, оставил Михаила Илларионовича в относительной свободе. За два года Кутузов превратил должность губернатора в лабораторию политики. Укреплял гарнизоны, устраивал школы, проверял хлебные запасы, и все это под маской «обеспечения порядка». Но мы знали, что он выжидает. Он предчувствовал, что война вот-вот постучится в Россию.

— Пока псы грызутся на арене политики, у нас есть время строить кузницу, — говорил он в кругу доверенных лиц. — Потом в ней придется ковать судьбу, господа.

…Я чертил. Иван Ильич привозил инструменты. Мы создали компактную модель самоуравновешивающейся лафетной платформы — облегченной и поворотной, которую можно было использовать при обороне фортов. Параллельно я описал «ночное