Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

Иногда наведывались два местных умельца. Один с перебитым ухом, другой с медной подвеской на шее. С интересом смотрели на чертежи, и когда я показывал им, как линза усиливает свет свечи, ахали, словно видели колдовство.

— Да у него душа стеклянная! — вырвалось у одного. — Видит то, чего в поле и нет!

За полтора месяца я успел не только доработать устройство ночного видения, но и начертить несколько схем новых прицельных механизмов, снабженных зеркальной коробкой. Все они были упакованы в отдельные папки и плотно перевязаны бечевой с надписью:

«Для И. И.»

Полтора месяца пролетели незаметно. В день отъезда Платов проводил меня лично. Весь хутор, казалось, вышел смотреть. Кони были уже запряжены, телега оседала под свертками. Отдельным грузом лежали гостинцы с подарками от донских казаков.

— Помни, брат, — сказал он, обняв меня по-казачьи. — Я таких, как ты, ни в степи, ни в Петербурге не видал. Твой ум, это такое оружие, что не звенит, но режет до самой души. Береги его. И себя береги. Война у нас на пороге.

Сунул в руки маленькую икону, вырезанную местным старцем из грушевого дерева.

— Тебе. Не для показухи. А чтоб помнил. Эта донская земля спину тебе сберегла.

Я не нашел слов. Только кивнул. А он вдруг добавил:

— Если что случится с Кутузовым, присылай письмо мне, и хоть весь Дон двинется, чтоб вытянуть вас из лап тайной канцелярии. Аракчеев, братец, не дремлет…

Когда телега тронулась, я обернулся. Матвей Иванович стоял, приложив руку к сердцу. А над хутором уже плыли весенние облака, и стайка ворон облетала плетень, каркая, будто знала: скоро снова буря.

* * *

Дорога киевская встретила меня пылью, заезженными колеями телег и равнодушием ямщиков. Чем дальше отъезжал от вольных донских степей, тем теснее сжималось сердце. Воздух, казалось, был другой, будто тяготел документами. Ночевал с двумя есаулами в постоялых дворах. Питался в дороге. Завидев процессию из коляски и двух верховых, крестьяне выходили к дороге, поднося квас и вино. Потом были хутора с домами, крытыми соломой. Потом, уже ближе к губернской столице, появились двухэтажные усадьбы местных помещиков. Въехал в Киев на рассвете. Над Подолом вилась утренняя дымка, колокола Печерской лавры отстукивали благовест. Город еще спал, разве что мелькали редкие прохожие, да хлебники с корзинами. Повозка катилась неспешно по булыжной мостовой, скрипя, хотя и была смазана. На Подоле переоделся в чистую рубаху, почистил от пыли мундир. Иван Ильич ждал меня в здании губернаторской канцелярии: как писал в письме, он теперь курировал не только военные, но и технические дела при Кутузове.

— Ну, наконец-то! — с порога воскликнул он, едва завидев меня. — Живой, не искалечен, и даже, кажется, потолстел, милый наш инженер.

Обнялись. Я улыбнулся и протянул ему кожаный тубус. В нем находился чертеж прибора ночного видения, схемы крепостных редутов, поправки к оптике и все, что я выводил в те недели, когда гостил на Дону.

— Здесь все, как вы и просили.

Он раскрыл папку прямо у окна, пробежал глазами по листам, и я с чувством радости заметил, как он прикусывает губу. Значит, впечатлило. Глянул восторженно:

— Ты понимаешь, что с этим мы можем… — осекся, понизив голос. — Мы можем видеть в темноте! Понимаешь, Григорий?

Чего уж не понимать, раз сам разработал такую наводку.

— Серийное производство возможно, — вслух высказал он свою мысль. — Но пока только в мастерской. И только под твоим контролем. Руки других я к этому не подпущу.

Я кивнул:

— Да будет так, Иван Ильич. Платов тоже согласен. Вот письмо от него. Вам и Михаилу Илларионовичу.

После рапорта перед Кутузовым, куда я был вызван тем же вечером, губернатор пожал руку и сказал:

— Молодец, что не расплескал себя по дороге. Слышал от Платова: хвалит, словно сына. Ну а у нас, голубчик, — тут он понизил голос — осень не за горами. А с нею и война. Отдохни, но недолго.

Так завершилась моя киевская одиссея в теле Довлатова на посту помощника губернатора. Я прожил в городе еще несколько недель, наблюдая, как Иван Ильич подбирает людей, тихо организует мастерские, шепчется с командировочными из Петербурга. Мир покачивался: где-то там, на западе, уже сгущались тучи над Пруссией и Швецией. Мирное время было иллюзией, но мы еще имели эти короткие недели перед бурей.

А она вот-вот должна была грянуть…

Глава 12

Постепенно, медленно, шаг за шагом, я продолжал тайком подсовывать Кутузову свои разработки. Пользовался моментом, когда тот был в благодушном настроении, которое, к слову, бывало теперь редко. В основном все чертежи передавал Ивану Ильичу, а он уже через местных умельцев осуществлял их изготовление. Таким образом, я уже подбирался к своей цели: неуклонно повышать производительность военного арсенала армии. Сменив всякие прицелы, угломеры на калибры, я, тем самым, все ближе и ближе выходил на уровень пушечной артиллерии.

— А помнишь первый бинокль, что ты подарил Суворову? — шутил Иван Ильич, просматривая мои чертежи, — еще там, под Очаковым? Кто бы мог знать, что ты сейчас перевооружаешь уже артиллерию!

Из Киева мы вернулись весной. За это время Платов писал несколько раз, и каждый его лист пах порохом, табаком и свободой. Кутузов остался еще на некоторое время — губернаторская должность, как цепь, не пускала его в поле. А мы с Иваном Ильичом уже в дороге знали: грядет что-то новое.

Летом император Александр начинал с наигранного спокойствия. Он ходил с виду твердо, говорил в салонах об армии, о Европе, о долге. Но за внешней холодностью пряталась уязвленная гордость: ведь, по сути, после Аустерлица его взгляды стали совсем иными, в них читалась растущая подозрительность, болезненное недоверие к русским генералам, а то и вовсе презрение.

— Где у нас тот человек, пользующийся общим доверием, который объединил бы военные дарования с необходимою строгостью? — спросил он как-то при нас, в разговоре с графом Петром Толстым. Спросил, не обращаясь напрямую, а будто в пространство. Но каждый из офицеров штаба понял, о ком идет речь. Он не верил больше в Кутузова, а его молчаливую мудрость считал усталостью. В Багратионе видел храбрость, но не расчет. Аракчееву доверял дисциплину, но не ум. И потому снова обратился за спасением к чужим, а именно к тем, кто,