Таксист из Forbes - Ник Тарасов

Можно было просто пойти к себе, упасть на диван и провалиться в сон без сновидений. Организм требовал именно этого. Но я обещал гулять с собакой. Да и по-правде говоря, мне это нравилось.

Постучал костяшкой пальца — тихо, три раза.

Секунда тишины, а потом за дверью взорвалась мохнатая бомба. Лай, цокот когтей по линолеуму, радостное повизгивание.

— Иду, иду! Кто там? — послышался шаркающий шаг Тамары Ильиничны.

Замок щелкнул. Дверь приоткрылась на цепочку, но, увидев меня, соседка тут же распахнула её настежь.

— Геночка! Вернулся! — её лицо озарилось такой неподдельной радостью, что меня аж кольнуло совестью за то, что я хотел прошмыгнуть мимо. — А мы уж думали, ты до ночи работать будешь.

Барон не давал вставить слова. Рыжий лабрадор пытался одновременно лизнуть меня в руку, поставить лапы на грудь и вилять хвостом так, что казалось, тот сейчас отвалится.

Волна искреннего, щенячьего восторга ударила по моим сенсорам, сметая остатки дорожной усталости. Никаких полутонов. Чистый, янтарный свет преданности.

— Здравствуйте, Тамара Ильинична. Да вот, только приехал, — я потрепал пса за ухом, чувствуя жесткую шерсть. — Решил бойца вашего выгулять. Минут на двадцать. Не спите же еще?

— Да какой там спим! Весь извелся, всё к двери бегал. Иди, милый, иди, конечно. Только шапку надень, ветер там…

Мы вышли в зимний вечер.

Как только мы отошли от подъезда наступила Она.

Тишина.

Барон рванул в сугроб, зарывшись в снег мордой и мой «интерфейс» мгновенно погас. Исчезли цветные пятна, растворились всплывающие теги, ушел назойливый зуд в висках. Остался только скрип снега под ботинками и шумное дыхание пса.

Я шел по узкой тропинке за гаражами, сунув руки в карманы. Фонари здесь не горели, свет падал только от далеких окон пятиэтажек.

В прошлой жизни у меня был огромный загородный дом. Там жил зенненхунд, которого кормил садовник. Я видел его из окна кабинета, иногда кидал ему мяч, проходя мимо к машине. Он был частью ландшафтного дизайна, статусного антуража. Я даже не знал, как его зовут по документам, только домашняя кличка.

Я никогда с ним не гулял. Зачем? Участок в гектар, пусть бегает.

Каким же идиотом я был.

Я смотрел, как Барон ныряет носом в снег, выискивая какие-то свои, важные собачьи следы. Потом он поднимал голову, смотрел на меня умными преданными глазами и, убедившись, что я здесь, что я — его стая, несся дальше.

В этом было столько простой, незамутненной жизни, что хотелось зачерпнуть её ладонями.

Двадцать минут абсолютного покоя. Никаких котировок, никаких интриг, никаких Дроздовых и Каспарянов. Только я, пес и ночное небо над Серпуховом.

Я слепил снежок. Плотный и ледяной.

— Апорт!

Барон сорвался с места, нелепо подбрасывая задние лапы, поймал снежок в полете, разгрыз его и, чихнув, уставился на меня с немым вопросом: «А где мяч? Это была вода!».

Я рассмеялся. Громко, в голос. Пар вырвался изо рта облаком.

— Прости, брат. Бюджет урезан, играем тем, что есть.

Мы вернулись к подъезду румяные и запыхавшиеся.

Тамара Ильинична ждала нас, приоткрыв дверь. Из квартиры плыл запах ванили и сдобы.

— Нагулялись? Ох, спасибо тебе, Гена. У меня сегодня колени так крутит, думала, не дойду со смены.

Я передал ей поводок. Барон, довольный и мокрый, уже тянулся к миске.

— Вам спасибо, — сказал я абсолютно серьезно. — Вы даже не представляете, как мне это было нужно.

Она посмотрела на меня внимательно, по-доброму прищурив выцветшие глаза.

— Заходи, чайку попьем? Свежие, с повидлом домашним.

Искушение было велико. Теплая кухня, абажур и простые разговоры. Это тоже была часть терапии. Но я понимал — на сегодня лимит эмоций исчерпан. Мне нужно было сохранить это состояние стерильной чистоты внутри, донести его до подушки.

— В другой раз, Тамара Ильинична. Правда. Глаза слипаются. Завтра рано вставать.

— Ну иди, иди, сынок. Бог с тобой.

Я поднялся на свой этаж.

Щелкнул замком.

Вошел в темную прихожую, не включая свет. Прислонился спиной к двери и постоял так минуту, слушая, как гулко бьется сердце.

Теперь я был дома. По-настоящему.

Желудок напомнил о себе требовательным урчанием. В холодильнике сиротливо лежала начатая пачка сосисок и кусок сыра, который начинал менять агрегатное состояние на каменное.

— Пир горой, — констатировал я, доставая это богатство. — Надо было было повидло попросить на вынос.

Пока чайник закипал, изображая старт ракеты на космодроме Восточный, я сел за стол и открыл ноутбук.

Экран мигнул, загружая рабочий стол с танками.

Я потер переносицу. Руки всё ещё помнили вибрацию руля. День был долгим, насыщенным на эмоции, и сейчас наступал откат. Хотелось просто выключить мозг.

Палец привычно кликнул на иконку браузера.

Новости. Привычка делового человека. Что там с индексами? Что с нефтью? Кого посадили, кого наградили?

Главная страница «Яндекса». Лента новостей.

Первый заголовок был про какую-то реформу ЖКХ. Второй — про скандал с поп-звездой. Третий…

Я замер.

Буквы, казалось, выпрыгнули с экрана и ударили меня прямо в лоб.

«Трагедия на Мальдивах: Известный российский миллиардер Максим Викторов пропал без вести во время дайвинга».

Воздух в кухне вдруг стал густым. Чайник за спиной щелкнул и заткнулся, но я этого уже не слышал. В ушах нарастал гул.

Дрожащим пальцем я кликнул на ссылку.

Сайт «Коммерсанта». Серьезное издание, не желтая пресса.

Фотография. Моя.

Та самая, с экономического форума в Давосе. Я там в темно-синем костюме от Бриони, улыбаюсь сдержанно и уверенно. Хозяин жизни, мать его! Человек, который знает, куда идут рынки.

Текст плыл перед глазами.

«…По сообщению местной полиции, инцидент произошел несколько дней назад в районе атолла Баа. Максим Викторов совершал одиночное погружение… Тело до сих пор не обнаружено… Поисковая операция осложняется сильными течениями… Шансы найти бизнесмена живым оцениваются как нулевые…»

Одиночное погружение.

Я прокрутил страницу вниз.

Сердце пропустило удар.

Еще одно фото.

Аэропорт Мале. Зона вылета бизнес-джетов.

Марго. В черном платье, огромных темных очках, скрывающих пол-лица. Она прижимает к лицу платок. Образ скорбящей женщины, достойный «Оскара».

А рядом с ней…

Артур.

Артур Каспарян. Мой друг и партнер. Человек, с которым мы начинали в двухтысячные, еще будучи студентами, таская компьютеры из Польши. Человек, которому я крестил дочь.

Он держит Риту под локоть. Бережно и заботливо. Его лицо выражает глубокую, мужественную скорбь. Он что-то говорит журналистам, отгораживая «несчастную женщину» от камер.