Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев

Манштейн улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему тепло.

— Тогда будем жить, Хельга. Просто жить. Летом ездить на Ванзее, зимой — в горы. Растить детей. Пить хорошее вино. Как все нормальные люди.

Она улыбнулась в ответ, но в глазах её было что-то другое.

— Ты веришь, что это возможно?

Он пожал плечами.

— Пока — да. Пока приказов нет — можно верить во что угодно.

Официант принёс счёт. Манштейн расплатился, оставил щедрые чаевые. Они вышли на улицу — жара немного спала, но воздух всё ещё был тёплым. На Францёзише Штрассе гуляли пары, слышался смех, где-то играла музыка из открытого окна.

— Проводишь меня? — спросила она.

— Конечно.

Они пошли медленно по тротуару, мимо витрин с летними платьями и шляпами. Мимо кафе, где за столиками пили холодное пиво. Мимо цветочных лотков, где продавали огромные букеты роз.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — иногда я скучаю по тем временам, когда всё было проще. Когда приказ есть приказ, и не надо гадать, что за ним стоит.

Мария взяла его под руку.

— Простые времена кончились, Эрих. Давно.

Он кивнул.

— Да. Но иногда хочется, чтобы они вернулись. Хотя бы на один вечер.

Они дошли до её дома на Курфюрстендамм. У подъезда остановились.

— Спасибо за ужин, — сказала она. — И за откровенность.

— Спасибо тебе, — ответил он. — Ты всегда умеешь поддержать интересный разговор.

Он поцеловал ей руку, потом щёку — по-дружески.

— До следующей встречи, Хельга.

— До следующей, Эрих.

Она вошла в подъезд, поднялась на лифте. В квартире было тихо и прохладно — вентилятор работал. Мария сняла туфли, подошла к окну. На улице ещё было совсем светло. Она достала маленький блокнот, села за стол и начала писать. Судеты. Данциг. Отмена. Британцы. Переговоры. Геринг. Неизвестность.

Потом закрыла блокнот, спрятала его в потайной ящик стола. За окном Берлин жил своей летней жизнью — шумел, смеялся, дышал жаром и цветами. А она знала: где-то там, в глубине генеральских кабинетов и на закрытых совещаниях политиков, уже решается, каким будет этот город через год.

Но сегодня был просто тёплый июньский вечер.

* * *

Июньский вечер 1937 года в рейхсканцелярии был тихим. Большинство кабинетов уже опустело, коридоры казались непривычно пустыми без спешащих фигур, а свет в окнах горел только там, где оставались дежурные. В кабинете рейхсканцлера Германа Геринга горела лишь одна настольная лампа с зелёным абажуром. Остальные люстры были выключены, и комната в полумраке казалась почти пустой. На столе стояли три пустые бутылки из-под берлинского пива и одна наполовину полная. Четвёртая, только что открытая, шипела пеной в тяжёлой стеклянной кружке.

Геринг сидел в рубашке с расстёгнутым воротом, подтяжки были спущены, пиджак брошен на спинку соседнего кресла. Лицо его раскраснелось, глаза блестели, но разум всё ещё оставался ясным. Он не был из тех, кто теряет контроль даже после литров пива; просто становился медленнее, тяжелее, будто внутри него наливали свинец.

Он поднял кружку, сделал несколько больших глотков, поставил её на подставку и откинулся в кресле. С улицы доносились редкие звуки: проехала машина, кто-то засмеялся вдалеке, потом всё стихло. Геринг смотрел на потолок, где в полумраке едва различалась лепнина. Он пил уже третий час подряд, с тех пор как вернулся с приёма в посольстве Бразилии. Там было много речей, много рукопожатий, много улыбок, от которых к концу вечера начинала болеть челюсть.

Он снова потянулся к бутылке, но в этот момент в дверь постучали. Три коротких удара, как было приказано стучать адъютантам.

— Войдите, — сказал он.

Дверь открылась. Вошёл лейтенант фон Белов — молодой, подтянутый, с папкой под мышкой. Он остановился у порога и вытянулся.

— Господин рейхсканцлер, конверт, о котором вы спрашивали утром. Только что доставили.

Геринг поднял голову, посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Давайте его сюда.

Белов подошёл, положил на стол толстый кремовый конверт без надписей и сразу отступил назад.

— Больше ничего не было?

— Никак нет.

— Хорошо. Вы свободны. И чтобы меня никто не беспокоил. Никто. До утра.

— Слушаюсь.

Дверь закрылась. Геринг подождал, пока шаги затихнут в коридоре, потом встал, подошёл к двери и повернул ключ в замке. Вернувшись к столу, он взял конверт, повертел в руках. Бумага была плотная, дорогая, без водяных знаков. Он провёл пальцем по краю, потом взял нож для бумаг и аккуратно, не торопясь, вскрыл его.

Внутри лежал один сложенный лист. Обычная белая бумага, но с тиснением в углу: маленький герб, который знали очень немногие. Геринг развернул лист, положил перед собой и начал читать.

Он читал медленно, водя глазами по строчкам, иногда возвращаясь назад, будто проверял, правильно ли понял. Лицо его не менялось. Только один раз он чуть нахмурился. Дочитав, он положил записку на стол рядом с кружкой, подвинул к себе бутылку и налил ещё пива. Пена поднялась высоко, перелилась через край и потекла по стеклу.

Потом он взял кружку, сделал несколько глотков, поставил её и снова взял записку. Перечитал ещё раз, теперь уже быстрее. Закончив, поднёс лист к пламени зажигалки. Бумага загорелась сразу, ярко, с треском. Он держал её за уголок, пока огонь не подобрался к пальцам, потом бросил в большую хрустальную пепельницу. Смотрел, как она сворачивается, чернеет, превращается в пепел. Затем взял серебряную ложечку для сахара и раздавил остатки.

Только после этого он открыл нижний ящик стола, достал толстый блокнот в кожаной обложке, открыл его на нужной странице. Там уже было несколько записей, сделанных его крупным почерком. Он взял ручку, подумал секунду и написал несколько строк. Потом закрыл блокнот, положил обратно и запер ящик. Ключ сунул в карман брюк.

Он встал, подошёл к бару, взял ещё одну бутылку и открыл её о край стола. Пена снова вырвалась наружу. Геринг сделал глоток прямо из горлышка, потом вернулся к столу, взял трубку телефона и набрал номер. Длинный, из многих цифр. Он слушал гудки. Долго. Потом положил трубку обратно.

Снова налил пиво в кружку, до краёв. Подошёл к окну. Стоял там, глядя вниз, на Вильгельмштрассе. Улица была почти пуста. Где-то вдалеке проехал трамвай.

Геринг пил медленно, маленькими глотками. Он думал о многом. О том, что написал в блокноте. О том, что сжёг. О том, что будет завтра, через неделю, через месяц. О том, что сказал бы он сам себе двухлетней