Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев

Он вспомнил, как в марте тридцать пятого стоял на балконе и объявлял о возрождении люфтваффе. Толпа ревела, оркестр играл, флаги трепетали на ветру. Тогда всё было ясно: вперёд, вверх, быстрее, выше. А теперь… теперь каждый день приносил новые бумаги, новые непонятные разговоры, мелькали новые лица, которые улыбались и говорили одно, а думали совсем другое.

Он допил пиво, поставил пустую кружку на подоконник. Внизу прошёл патруль — двое солдат в серо-зелёных мундирах, с винтовками за плечами. Они шли не спеша, переговаривались о чём-то своём. Геринг смотрел на них сверху и думал: знают ли они, что происходит? Понимают ли, что каждое утро может стать последним спокойным утром?

Он отвернулся от окна, вернулся к столу, сел. Посидел ещё немного, глядя на пепельницу. Пепла почти не осталось, только серый след на дне. Он взял новую бутылку, открыл, но пить не стал. Поставил перед собой и просто смотрел на неё.

Потом встал, подошёл к большому шкафу в углу, открыл дверцу. Там висело несколько мундиров, лежали фуражки, коробки с орденами. Он достал один мундир — парадный, светло-голубой, с золотыми галунами, снял с вешалки, поднёс к свету. Посмотрел на себя в зеркало на внутренней стороне дверцы. Примерил мундир поверх рубашки, застегнул пуговицы. Подошёл к зеркалу на стене и поправил воротник.

Он стоял так долго. Смотрел на своё отражение. Лицо полное, глаза красные от пива, но осанка прямая, плечи широкие. Он усмехнулся сам себе.

Снял мундир, повесил его обратно и закрыл шкаф. Вернулся к столу, сел, взял бутылку и наконец выпил её. До дна. И поставил рядом с другими пустыми.

Время шло. Часы на стене показывали уже почти одиннадцать. Геринг сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом встал, подошёл к дивану в углу кабинета, лёг, не раздеваясь, положил руки под голову. Потолок был высокий, тёмный. Он смотрел туда и думал о том, что завтра будет новый день. И в этот новый день нужно будет улыбаться, говорить правильные слова, подписывать бумаги, принимать решения.

Он закрыл глаза. Пиво сделало своё дело — сон пришёл быстро, тяжёлый, без сновидений.

А в пепельнице лежал серый пепел — всё, что осталось от записки, и никто никогда не узнает, что там было написано.

Глава 10

Июнь 1937 года стоял особенно душный. Днём солнце выжигало Аддис-Абебу так, что даже мухи прятались от жары, а к вечеру воздух становился густым, как прокисшее молоко. В нижнем городе, за старым рынком Меркато, где улицы превращались в лабиринт кривых переулков, стояла забегаловка без названия. Это было низкое строение из глины и ржавого железа, с одной дверью и двумя окнами, затянутыми мешковиной. Внутри было темно, душно и шумно. На полу посетителей неизменно встречал слой пыли и пролитой тэллы, а на стенах — следы от пальцев и пятна от плевков. За длинным дощатым прилавком хозяйничал старик-гурадже по имени Тадессе, который наливал всем одинаково — будь ты оромо, амхара или итальянец.

В тот вечер за одним из грубых столов сидели двое оромо из деревни к северу от Дебре-Зейта. Обоим было лет по двадцать пять, оба широкоплечие, в выцветших белых рубахах и коротких шортах, с босыми ногами в пыли. Звали их Алему и Бекеле. Они пришли в город продать зерно, но покупатели дали меньше, чем они ожидали, и теперь тратили последние бирры на тэллу и араке. Перед ними стояли две глиняные кружки и кувшин, уже наполовину пустой. Они говорили мало, больше молчали, глядя в свои кружки. Иногда Алему сплёвывал на пол и вытирал рот тыльной стороной ладони. Бекеле ковырял ногтем трещину в столе.

Рядом, за соседним столом, сидел итальянец — сержант из батальона «Гранатьери ди Сардиния», присланного недавно на усиление гарнизона. Звали его Руджеро Пиччинни, родом он был из-под Неаполя. Невысокий, коренастый, с толстыми руками и короткой шеей, он выглядел как бочка на ножках. Лицо круглое, нос приплюснутый, глаза маленькие и быстро бегающие по сторонам. Он был уже сильно пьян: рубашка расстёгнута до пупа, потная грудь блестела, а на столе перед ним стояли три пустые бутылки из-под «Граппы Либера» и одна наполовину полная. Он пил один, не разговаривая ни с кем, только иногда бормотал что-то себе под нос по-неаполитански и хлопал ладонью по столу.

Алему и Бекеле поглядывали на него уже час. У сержанта на поясе висел кожаный кошелёк, туго набитый — видно было, как он доставал оттуда бумажки по пять и десять лир, расплачиваясь с Тадессе. В кармане брюк у него ещё что-то тяжело оттопыривалось — может, ещё деньги, а может, часы. Алему шепнул Бекеле: — Этот толстый скоро уйдёт. Пойдём за ним.

Бекеле кивнул. Они допили остатки и встали. Сержант в это время как раз поднялся. Он покачнулся, ухватился за край стола, потом за спинку стула, выругался по-итальянски и пошёл к выходу. Ноги его заплетались, но вид был уверенный, будто он знал, что никто не посмеет тронуть итальянского солдата. Дверь скрипнула, и он вышел наружу.

Алему и Бекеле вышли следом. На улице уже стемнело. Луна висела низко, жёлтая, как старый сыр. По переулку ходили тени: кто-то нёс кувшин, кто-то вёл осла, где-то вдалеке кричала женщина, с кем-то ругаясь. Сержант шёл впереди, пошатываясь, но не останавливаясь. Он свернул в узкий проулок между двумя глиняными стенами, где даже вдвоём было не пройти. Здесь было совсем темно, только слабый свет из одного окна падал на землю.

Алему достал из-за пояса короткую самодельную дубинку — просто обрубок дерева, обмотанный верёвкой. Бекеле вытащил нож — старый, с костяной рукояткой и лезвием, потемневшим от времени. Они ускорили шаг. Сержант услышал шаги за спиной и обернулся.

— Chi è? — буркнул он пьяно.

Алему уже замахнулся дубинкой, целя в затылок. Но сержант, хоть и был пьян, повернулся быстрее, чем тот ожидал. Дубинка прошла мимо, ударила по стене и отскочила. Сержант уставился на них мутными глазами.

Бекеле вышел вперёд и выставил нож.

— Деньги, — сказал он по-итальянски с сильным акцентом. — Быстро. Кошелёк. Отдавай всё, что есть.

Сержант посмотрел на нож, потом на них. И вдруг улыбнулся. Улыбка была широкая, почти добрая.

— Ah, figli di puttana, — сказал он тихо. — Хотите поиграть?

И в следующую секунду он двинулся.

Бекеле