Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

чтобы тот подходил. Я повернулся к Сидорову, одним своим выражением лица показал, что он идиот. А тот, понимая, что сделал неправильно, поспешил положить винтовку себе под ноги.

Затем я вернулся всем вниманием к Тимохе, а тот смотрел на действия Гены, практически не моргая. И, убедившись, что тот не опасен, наконец, спросил:

— Чего припёрлись? — голос у Тимохи вдруг стал жёстким, будто и не было той короткой паузы, когда он чуть смягчился. — Думаешь, фамилию назвал — и всё, я теперь обязан? У меня самого жрать почти нечего! Немцы всё, что могли, выгребли. А ты тут со своими ранеными, с котом…

Старушка, стоявшая рядом, хотела было что-то вставить, но дед зыркнул на неё так, что она только вздохнула и притихла.

— Дед, послушай, — я шагнул чуть ближе, но тут же замер, чтобы не спугнуть. — Мы не просто просить пришли. Мы помогать будем. Я воду натаскаю, дров нарублю, крышу подлатаю, если надо… Хоть что-то сделать, чтобы не даром хлеб есть. У нас краском там, в лесу… он еле дышит. Ему тепло нужно, хоть кружку бульона…

— И я дров нарублю! — вдруг встрял Сидоров, будто сам себе удивляясь. — И воды… сколько надо.

Тимоха прищурился, перевёл взгляд с меня на Гену, потом снова на меня. Долго молчал…

— А если завтра опять фрицы приедут? — наконец глухо спросил он. — А у меня тут солдаты… Думаешь, они разбираться будут, кто раненый, кто дрова колол?

Я на секунду замешкался, подбирая слова. Не хотелось врать, но и правду выкладывать всю тоже нельзя.

— Если заедут — мы не будем маячить, — сказал я. — В сарае тихо посидим, никому не помешаем. А если что — сразу уйдём. Не станем тебя подводить.

Дед хмыкнул, потёр ладонью щетину, снова посмотрел на ружьё, потом тяжело вздохнул.

— Подумаю, — буркнул он, опуская ствол уже окончательно. — Заходите, решим, что делать будем.

— Спасибо, дед, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч будто камень свалился. — Всё сделаем. Слово даю.

— Ну, слово… — проворчал Тимоха, но в голосе уже не было прежней злости. — Сначала вон ту поленницу до сарая перетаскай, — кивнул он в сторону горки полусырых чурок. — Да аккуратно, не вали как попало. А ты, ефрейтор, за водой сходи. Ведро там, у колодца.

Когда мы выполнили первую часть сделки, нам позволили войти в дом. И когда мы мы прошли в сени… почуяли запах сушёных трав, дёгтя и хлеба… у меня аж в глазах потемнело от голода.

В доме был ещё один человек — девушка. Лет семнадцати, стройная, с тёмными косами, уложенными вокруг головы. Лицо бледное, губы поджаты, но взгляд не испуганный, а какой-то замороженный.

— Это Ганна, — буркнул Тимоха. — Племянница моя. Мать её… убило вчера на станции…

— А отец?

— Да чёрт его знает… на службе он, — горделиво ответил старик, а затем более грустно добавил: — Не знаем, жив ли.

Ганна молча кивнула нам, решив, что здороваться не надо, а затем повернулся к старику:

— Дед, компот нести?

— Неси, неси, — старик сел за стол и указал нам на лавку. — Вы тоже садитесь.

Сесть в тепле… на лавку… было чем-то божественным! Ноги гудели, напряжение в теле было просто чертовски неприятным…

Вскоре Ганна поставила на стол крынку с чем-то мутным и кувшин с водой. Постояла, изучая меня взглядом, а затем села у печки. Через мгновение обратилась ко мне:

— Ты из города?

— Да, — кивнул я.

— Там плохо?

— Там ад, — честно ответил я.

Она кивнула, принимая это.

— Дед, — я повернулся к старику. — Мы выполнили условия сделки… разрешишь переночевать в сарае?

— Я подумаю, — только было сказал он, как я продолжил:

— Пойми, времени у нас нет… я говорил, у нас краском раненый. Ему бы в тепле переночевать, иначе не выживет!

Тот не сразу ответил. Думал о чём-то своем… а затем выпалил на одном дыхании:

— Если фрицы нагрянут, нас всех расстреляют!

— Я понимаю, мы спрячемся, шуметь не будем! А утром чуть свет уйдём.

— Куда⁈

— На юг, в Жабровский лес.

Старика удовлетворило услышанное, он вяло улыбнулся и кивнул.

— Наши там… держатся. Только как вы через болота пойдёте?

— Разберёмся. Нам главное — в тепле переночевать!

Старик вздохнул и посмотрел на старуху, та в свою очередь пожала плечами: мол, тебе решать, ты хозяин.

— В сарай можно, — вдруг подала голос Ганна. Все посмотрели на неё. — Там погреб есть под досками. Если кто нагрянет — нырнёте в погреб, сверху сеном закидаете. Не найдут.

Тимоха хмыкнул.

— Ишь ты… Сообразительная. Ладно. Пущу я вас. И еды дам, но немного! Хлебу, картошку варёную, сала малость.

Я почувствовал, как горло сжало спазмом.

Твою мать… еда…

— Спасибо, — прохрипел я. — Спасибо, дед, Ганна.

Ганна не ответила, только чуть заметно кивнула.

Через полчаса мы с Сидоровым шли обратно. Я нёс очень важный груз… узелок с едой! Хлеб, обёрнутый чистой тряпицей, горшок с остывшей варёной картошкой, кусок сала, луковица и соль в берестяной коробочке. А Гена нёс кувшин с водой.

Спуск по склону в овраг давался тяжело. Ноги просто не хотели слушаться после пройденного пути. Но узел с едой и берданку я держал крепко. Сидоров пыхтел сзади, матерился сквозь зубы, но тоже не расслаблялся.

Когда мы выползли в овраг, нас встретил Петя с глазами, полными испуга, и тут же сиганул вниз — докладывать о гостях. Они не знали, кто пришёл.

Даша сидела над Колей, который просто лежал, закатив глаза. Он дышал очень тяжело, с присвистом.

Я положил узел на землю. Сидоров сделал то же самое с кувшином. После я развернул тряпицу.

Увидев, что мы принесли, Петя аж глаза вытаращил, а вот Даша приложила руку ко рту, словно боялась выругаться. Даже Коля открыл глаза.

Все молчали. Никто не улыбался, не пытался что-то сказать. Как будто не верили в то, что видели.

В моменте я заметил, как Петя нервно сглотнул, как Даша убрала руку ото рта и начала медленно подниматься.

— Еда… — прошептала она, делая шаг вперёд. — У вас есть еда⁈ Откуда…

Ну, на этом, собственно говоря, и всё. Они как с цепи сорвались… Петя, даже не вставая, потянулся к еде, Коля вытянул руку, а Даша первым делом подошла к кувшину, отметив, что там вода. Даже Сидоров, стоящий рядом со мной, начал пригибаться, потянув руку к салу.

И если бы они сейчас вцепились в еду, то… рвали бы её на части, давились бы, цапались друг с другом за лишний кусок. Стайный инстинкт, мать его. Я такое уже видел.

Чтобы этого не допустить, я