Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

— А это не в рану, — предупредил я, поймав её взгляд. — Жжёт зверски. По краям положим, поверх повязки. Чтоб зараза внутрь не пошла.

Даша смотрела на меня во все глаза, будто ждала, что сейчас я достану из-за пазухи шприц. Я только головой мотнул и пристроил кашицу по краю повязки, не трогая саму дыру.

Когда отвар настоялся, я подал крышку от фляжки Коле.

— Пей. Горькое, но надо. Это от жара.

Коля скривился, но послушно сделал несколько глотков, морщась от горечи. Я накрыл его краем шинели, плотнее подоткнув солому под спину, и подоткнул дерюгу со всех боков — чтоб тепло держалось и он пропотел.

— Теперь спать. Сил набираться. А я тут посижу, посторожу.

— Это не поможет, — ляпнул краском.

— Знаете что, Николай, — ответил я. — Заткнитесь, будьте любезны.

Тот выпучил глаза, и я закончил:

— Не хорони себя раньше времени. Прорвёмся.

— Не хорохорься, пацан, — он слабо усмехнулся, и на губах опять выступила кровь. — Я краском. Я знаю, когда… — он перевёл дыхание, — когда конец.

Даша всхлипнула:

— Коля, хватит! Ты будешь жить! Слышишь?

Он повернул к ней голову, и в его лице что-то изменилось. Что именно? Не знаю! Я не умел читать глубокие эмоции и не понимал, что думает человек, только по одному выражению.

— Дашенька… — он поднял руку и коснулся её щеки. — Ты… иди отсюда. У тебя путь лёгкий. Ты молодая… дойдёшь до своих. А я…

— Нет! — она перехватила его руку, прижала к лицу. — Я не уйду! Ты слышишь? Не уйду!

Николай закрыл глаза и тяжело вздохнул. Я же смотрел на них и чувствовал, как внутри нарастает тупая злость. Злость на эту войну, на этого мужчину с осколком в груди, за которым нужно было приглядывать, на эту девчонку, которая влюблена в обречённого.

Я понимал, что, если Николай умрёт, Даша просто сойдёт с ума. Но сейчас я сделал всё, что смог. Нашёл ему ночлег, еду и даже некое подобие лекарства. Так что ему либо станет лучше, либо…

— Всё, — я поднялся. — Отдыхай, лейтенант. До утра лежишь, пьёшь, спишь. Утром решим, что будем делать.

Он не ответил. Просто отвернулся.

Понимая, что сейчас я точно не усну, уж больно всё внутри закипало от самой ситуации, я немного перераспределил смены сна. Первым дежурил я, затем пошёл бы Сидоров, Петя… а Дашу я решил не мучить. Ей нужно было следить за краскомом.

Завернулся в свою телогрейку, уткнулся башкой в стену и, глядя в щель, старался ни о чём не думать. Мурзик спал у ног, посапывая, а где-то далеко всё ещё гремело…

Фронт уходил на восток, а мы оставались в этом дерьме.

Сидоров сменил меня где-то в середине ночи. Я подхватил свою берданку, кивнул Гене и рухнул рядом на сено. Сон был чёрным, без сновидений, и не таким уж долгим, как хотелось бы. Потому что в какой-то момент меня разбудил Петя.

Он тряс меня с такой силой, что я чуть было не выругался. Проснувшись, не сразу понял, где нахожусь и что это за пацанёнок… а тот, не останавливаясь, всё тряс меня и тряс…

Когда до меня донёсся его шёпот, остатки сонливости как ветром сдуло!

— Стас… моторы! Стас, проснись…

Я подскочил мгновенно. Тело отреагировало раньше мозга. Рука сама потянулась к берданке.

— Что? Немцы?

— Моторы… — прошептал он. — Слышь?

Я прислушался. Тихо. Только хриплое дыхание Коли. Даша спала рядом с ним, свернувшись калачиком. Сидоров дремал у двери.

А потом я услышал. Далёкий нарастающий гул. Причём он был не один! Моторов было несколько, и они приближались!

— Подъём! — прошипел я, пнув Сидорова по ноге. — Тревога!

Гена дёрнулся, вскинул винтовку и начал бешено крутить башкой в разные стороны, словно думая, что немец уже здесь.

— Чё? Кого⁈ Стас!

Вскинулся бодро, ничего не скажешь, молодец. Только от такой дёрганой реакции он сейчас и по своим пальнёт, не разобравшись, кто шебуршится в темноте — свой или чужой. Страх — штука слепая.

— Немцы. Едут сюда. Давай, живо! — прикрикнул я и тут же бросился к Даше. — Даша! Вставай! Коля, очнись! Быстро!

Девушка вскочила как ошпаренная. Коля открыл глаза, закашлялся, и я тут же зажал ему рот ладонью.

— Тихо! Коля, слышишь меня? Тихо, иначе мы все трупы! Надо вниз! В погреб!

Николай кивнул и начал барахтаться. Сил у него всё же не прибавилось…

Мы откинули дерюгу, сняли три доски, делая щель в земле.

— Петя, прыгай! — скомандовал я. — Принимай!

Пацан нырнул в темноту, потом мы с Сидоровым подхватили Николая. Он старался не стонать, кусал губы в кровь, но, когда мы опускали его в темноту, он всё же не выдержал. Закашлялся… сильно закашлялся.

— Даша, зажми ему рот! — крикнул я.

Даша метнулась вниз, обняла его, вжала его лицо в свою грудь, глуша звук. Кашель перешёл в сдавленный хрип. Петя чуть не выронил сумку с медикаментами, но успел подхватить.

— Заваливайте! — крикнул я.

Мы вернули доски на место, положили дерюгу, и Сидоров набросал сверху сена. Теперь, если не знать, не найдёшь. Только дышать им там будет тяжело. Я убрал немного сена, опять поднял дерюгу и чуть сдвинул доски, накрыл всё это дело как было, а под край ткани напихал сена, чтобы была щель.

Мы с Сидоровым остались наверху. Мурзик, чувствуя неладное, забился под какую-то доску и замер.

И… началось.

Вскоре гул моторов стал очень громким. Я метнулся к щели в стене сеновала. Сидоров — по другую сторону от двери, с винтовкой наперевес.

За окном во дворе уже начало светлеть, и в этом рассветном полумраке я увидел, как через распахнутую калитку въехал мотоцикл с коляской. Пулемёт в коляске был укутан брезентом, но сидевший за ним немец уже сдёрнул чехол.

Следом в ворота проехал покрытый грязью «Опель Блиц».

Машина остановилась прямо посреди двора, и из грузовика тут же посыпались солдаты. Их было около десяти человек. В полевых френчах, в касках, с К98к на груди.

Один из них, видимо, унтер, крикнул что-то, указывая на дом Тимохи. Двое немцев пошли к крыльцу, а ещё двое стали обходить сарай.

Сидоров, увидев это, повернул голову и уставился на меня, чуть приоткрыв рот. Он боялся. Его руки тряслись… а винтовку он прижимал к себе так, словно её вот-вот отберут.

Паникёр хренов…

Я медленно, стараясь не издавать ни звука, положил палец на спусковой крючок. Начал вжиматься в сено за спиной. Сидоров сделал то же самое.

Чёрт…