Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

но высокое помещение. Мы с Сидоровым кое-как дотащили носилки. Девушка дошла до «спасительного места» за стогом сена, поддёрнула край дерюги, лежавшей на полу, и показала на доски, которые что-то закрывали в земле.

— Тут погреб, — сказала она тихо. — Если нагрянут — туда прыгайте!

Я кивнул, и мы начали перекладывать Колю на сено, стараясь действовать осторожно и не задевать его рану.

Тот, в свою очередь, открыл глаза, когда мы уже его переложили. Он долго пялился в бревенчатый потолок и вскоре закашлялся. На его повязке на груди опять проступила свежая кровь…

«Чёрт возьми», — я смотрел на это и понимал: шансов, что он выживет, всё меньше и меньше.

Вообще не факт, что ему поможет это сухое место. Умрёт в тепле, как говорится…

Я отошёл от Коли и сразу оценил обстановку. Следы волочения, пятна крови на земле, смятая солома — всё это было как красная тряпка для немцев. Не теряя ни секунды, я начал сметать сухую солому с края в кучу и расшвыривать её по полу, закрывая самые явные улики.

Только я успел засыпать первую борозду, как в дверях возник дед Тимоха. Его взгляд метался по полу, а на лице что-то заиграло.

— Они увидят, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Они найдут, и тогда…

— Я вижу, дед, — ответил спокойным тоном. — Поэтому и делаю это сейчас. Не завтра, не утром. Сейчас.

Я кивнул на кучу соломы.

— Если хочешь помочь — бери. Если нет — отойди, не мешай.

Дед сглотнул, посмотрел на мои руки, потом на солому и, не говоря ни слова, наклонился, подхватил большой пучок и начал сыпать его рядом с моими следами, старательно пряча всё, что могло выдать наше присутствие. Но всё равно не смог промолчать, договорил то, что хотел сказать:

— Если немцы это увидят и найдут твоего краскома, — жёстко произнёс он, — расстреляют всех! И меня, и жену мою! И Ганну!

Понимая, к чему он клонит, я поспешил ответить. Спокойно, без нервов:

— Дед, как я и обещал, мы уйдём утром.

— Вы — да, — он позволил себе натянутую улыбку. — А вот он, — кивнул на Колю, — вряд ли. Но, — он отвернулся и начал сапогом сгребать «следы» на сене, — сдержи своё слово. Чтобы утром вас уже не было!

Он развернулся и ушёл. Ганна задержалась на секунду, посмотрела на Дашу, копошащуюся у носилок, потом молча принесла дерюгу, кувшин с водой, коптилку и охапку чистой соломы. Поставила всё это рядом со мной и тоже ушла, тихо закрыв за собой дверь сеновала.

Я повернулся к своим:

— Так, слушай боевую задачу. Петя…

Мальчишка тут же поднял голову и вопросительно уставился на меня.

— Петя, садись к стене и смотри в щель. Наблюдай. Если вдруг увидишь кого-то, кроме старика, девки и бабки, — тут же ко мне. Если услышишь чужие голоса, чужой язык или, например, звук мотора — сразу же буди меня. Понял⁈

— Ага…

— Даша, — повернулся к медсестре. — Занимайся Колей.

Все закивали.

Я уселся у стены, прислонив берданку к стене. Внутри всё болело и ныло.

Даша тем временем зажгла коптилку. Тусклый дрожащий огарок осветил лицо Николая. В этом свете он выглядел ещё хуже: провалы щёк, серая кожа, запёкшаяся кровь на губах.

— Повязку надо менять, — прошептала Даша, доставая бинты. — Вся промокла.

Понимая, что сна пока не будет, решил помочь, подполз ближе.

Помог ей аккуратно разорвать старую повязку. Рана Николая была страшной, но к счастью, пока не гноилась. Но выглядела скверно: края тёмные, сбитые, кожа вокруг горячая, припухшая, на повязке — кровь, грязь и какая-то липкая сукровица. Из-под ткани тянуло тяжёлым запахом крови, пота и мокрой гимнастёрки.

— Так, держи его, — велел я. — Коль, посмотри на меня!

Краском открыл глаза и мутным взглядом уставился на меня.

— Сейчас будет больно, так что… — я протянул ему ремень. — Терпи!

Коля закусил его, и мы с Дашей промыли рану. Затем наложили свежую повязку. Благо краском, хоть и дёргался, но не кричал! Стонал — да, но вытерпел.

Потом мы уложили его полусидя, подложив под спину свёрнутую дерюгу и охапку соломы. Так ему было легче дышать.

Даша налила в крышку от фляжки воду, мы опять согрели её на углях от коптилки, и поднесла к его губам.

— Пей. Маленькими глотками.

Он послушно глотал.

— Стас, — хрипло позвал он, когда Даша отодвинула крышку.

— Чего?

— Я до утра… может, и дотяну, — он закашлялся, Даша испуганно прижала руку к его груди. — Но дальше… ты сам видишь. Рана загниёт, сам понимаешь…

О, началось. Да, это очевидно, но сдаваться? Хрена с два.

Я резко мотнул головой, обрывая его. Не дай бог сейчас начнёт прощаться.

— Не каркай, Коль. До утра дотянешь и послезавтра будешь немцев гонять.

Даже сам в свои слова поверил, а глаза уже шарили по сараю, цеплялись за каждую мелочь. В углу — пучок сухих веток на растопку. Ива. Точно ива: кора тонкая, сероватая.

В голове сразу всплыло с уроков ОБЖ, то, что я рассказывал своим интернатовским: салицин, природный аспирин. От жара, от боли. Я уже потянулся к ветке — и замер.

Стоп, Сёма. Аспирин кровь разжижает. А у Коли вон она — на губах, и из раны не унимается. Дай ему сейчас этой коры — и сам же помогу ему истечь кровью изнутри. Хуже не придумаешь.

Я отдёрнул руку от веток, будто они кусались.

Думай. Не аспирин. Сбить жар — но так, чтобы не пустить кровь рекой. И что-то против заразы: убьёт его не дырка в груди, а гниль, которая в неё придёт.

— Ганна! — позвал я вполголоса, высунувшись за дверь сеновала.

Девушка возникла почти сразу, будто стояла рядом.

— Трава сухая в хате есть? Тысячелистник, зверобой? Чеснок, лук — найдётся?

Она моргнула, потом закивала:

— Бабка травы вяжет под крышей… тысячелистник есть, и зверобой. Чеснок в погребе.

— Неси. Всё, что есть. И головку чеснока.

Она исчезла и вернулась быстро — с пучком сухой травы, перетянутой ниткой, и парой головок чеснока. Я перебрал стебли пальцами, нашёл тысячелистник: резной лист, сухие белёсые щитки соцветий. То, что надо. Эту траву и бабки в деревнях, и санитары знали — от неё и жар спадает, и кровь хуже идёт, и рана не так гниёт. Не лекарство из аптеки. Но хотя бы кровь не разгонит.

— Завари вот это, покрепче, — я сунул Даше половину пучка. — Дашь горячим, сколько выпьет. И укроем потеплее — пускай пропотеет, жар и сойдёт.

Она кивнула, метнулась к коптилке, схватила жестянку. Пока вода грелась,