Дальнобойщик - Максим Анатольевич Макаренков

Удивленно хмыкнула, когда увидела полочку с книгами. Провела пальцем по корешкам.

– Какой такой? – Он рассеянно ворошил ее густые волосы, и было ему непривычно хорошо и спокойно.

– Ну, я думала, у тебя над сиденьем иконка будет, многие Николу вешают. А тут, – она похлопала по стене у изголовья, – девки с сиськами, парни такие картинки от «сашов»[2] таскают.

Его неприятно кольнуло, но он постарался, чтобы голос шутливо звучал:

– И много ты кабин повидала?

Она приподнялась на локте, глаза стали темными, мрачными, чисто ведьма из старых легенд.

– Мало. Понял?

И резко встала.

Засобиралась.

Хуц-Ги-Сати сжал ее запястье. Так, чтоб не слишком сильно, но показать, что просто так не отпустит.

– Ты обиделась, что ль?

– Просто пора мне.

Словом, едва уболтал.

Не хотел, чтоб она ушла.

Осталась.

Потом разревелась, он утешал, как мог, потом говорила.

Неприкаянная она оказалась.

Жили неплохо, отец на лесопилке работал, мать поварихой, знать, потому ее все к кухням да трактирам и тянет.

Пока не оскользнулся отец, да так, что жилу на бедре ему перерубило.

– Тут вон, – она качнула коленом в сторону, рукой к бедру потянулась.

Хуц-Ги-Сати перехватил руку:

– Дура, на себе не показывают!

– Ой, да ладно тебе, – но показывать не стала. – Так рубануло, что он за минуту весь и вытек.

Она вздохнула и дальше говорила с тем отстраненным безнадежным спокойствием, что Хуц-Ги-Сати не раз встречал на маленьких заброшенных фермах да городках у закрытых рудников в старом мире. Здесь тоже бывало. Но все больше у старух, почему-то любивших сидеть у церквей да погостов.

Тьфу ты, мысленно сплюнул он, «старый мир», «погост» – словечки этого мира все чаще сами всплывали в мозгу. Даже на своем родном языке думать приходилось с усилием.

Ну вот, Машка такой ему показалась, когда о родителях говорила.

Сама она малая еще была, помнит только, что мать все «строгановских» кляла, мол, мухлевали их адвокаты и денег вдове выплатили меньше, чем в договоре было пропечатано.

– Ну а дальше мамка попивать стала, ее и турнули, – вздохнула девушка, – конечно, кому какое дело до того, что горе у человека. Только в «Старой крынке» посудомойкой держали. А потом…

Она всхлипнула, и Хуц-Ги-Сати обнял ее покрепче.

– Говорили, выпимши была и за котел с кипятком взялась. Ну или еще как он на нее опрокинулся. Два дня в больнице пролежала, так в себя и не пришла. Померла…

Грустная история вышла.

– Хорошо, я в возрасте уже была, ну да школу как-то окончила да работать пошла.

Она села, толкнула его ладошкой в грудь.

– Да ты не думай, что я тут плачусь или что чем дурным занимаюсь! Готовить умею, гостей обслужить умею, меня любят, говорят, внимательная!

Уехал он поутру, а девчонка из головы не выходит.

Когда между рейсами передыхал, уже сам к ней наведался.

Квартирка у нее крохотная была в панельном домике на краю села Старый Удел.

К декабрю решили съехаться.

Квартирку она через соседку договорилась сдавать вахтовикам, что лес валить наезжали да к геологам, что вокруг что-то искали, нанимались.

Копейка вроде, а все не лишняя.

Ведь и им пришлось угол снимать.

Тут дед, конечно, помог. Тот, что за стоянкой смотрел, где индеец «Медведя» ставил.

Недолюбливал его индеец, уж больно тот богомольный был да все про Русь великую заговорить пытался, а тут…

Как увидел девчоночку, тишком к индейцу подошел, кивнул.

– Сошлись никак?

Хуц-Ги-Сати промолчал.

– Ладно, что невенчанные живете, то ваш грех. А по углам мыкаться не дело. Вот тебе адресок, хорошая женщина комнаты сдает. Заодно и за милкой твоей присмотрит, чтоб непотребства никакого не было, пока ты в отлучке.

Так оно и вышло.

С Машиными деньгами за ее квартирку да заработком индейца получилось и половину дома снять. Домишка, конечно, крохотный, зато недалеко от его стоянки. Значит, и магазины рядом, и пара трактиров, и столовка для дальнобоев и ремонтников.

Машка быстро работу нашла, и уже две недели спустя Хуц-Ги-Сати с легкой душой ушел в рейс.

Ну как легкой.

Раздражения хватало – полезли к ним с Машкой сразу.

Первым околоточный заявился. Кто, значит, такие, откуда взялись, да почему вместе живут, и венчаны ли.

Хуц-Ги-Сати чуть в рожу ему не сунул, Машка в руку вцепилась, вежливо ответила.

Потом, правда, весь вечер ему выговаривала почище матери. Хуц-Ги-Сати недобрым словом вспомнил свою болтливость – кто его тянул за язык рассказывать о том, что менты его за драки принимали?

Посещения на этом не закончились. Оказалось, бабка, что полдома сдала, в местном приходе состояла, да была не «захожанка», а накоротке с батюшкой и «активистами» – так их всех называл Хуц-Ги-Сати.

Заявились и оттуда. Проведать, значит, новых соседей и покапать на мозги Маше. Что, мол, грех это – невенчанной жить.

Тут, правда, перед тем как в рейс уйти, Хуц-Ги-Сати просвещать подругу взялся.

А в Маше удивительным образом уживалась деревенская хитроватая практичность, тяга иметь свое, что урвала – не пускать, недоверчивость к чужим, какая часто бывает у сирот, полными черпаками хлебнувших злую долю, и желание любить и верить любимому человеку. Ровно как у героинь этих чувственных драм, которые постоянно крутили тут по телевизору.

Пользовались они, надо сказать, огромным успехом.

Как успел понять Хуц-Ги-Сати, главным их производителем на весь мир была Россия, а в самой России кроме отечественных девы умилялись еще над терзаниями, снятыми в Бразилии и отчего-то в Корее.

Ну вот, он Машу за стол усадил, и проговорили они за полночь.

Что в нормальных странах никто в душу так не полезет.

И полиция не имеет права спрашивать, кто тут венчанный, а кто нет.

А «веруны» эти и вовсе пусть друг другу мозги в церкви конопатят. А что церковь частью государства считается, то и вовсе тоталитаризм.

– Кто? – распахнула глаза Маша.

– Короче, в нормальных странах они не лезут! – рубанул Хуц-Ги-Сати.

– Ну не знаю… Странный ты. Как не православный, – с сомнением протянула девушка.

– Я? Конечно! Я память своих великих предков чту и обычаи их помню!

Словом, пришлось ему раскрывать подруге глаза.

Он говорил, что знал и помнил, и смотрел, как все шире открываются ее глаза и удивленно округляется рот.

Она не знала ничегошеньки.

Да и откуда?

В этом мире русским удалось то, чего не добились даже белые колонизаторы в том, правильном, настоящем мире. Полностью подчинить, покорить сознание его народа чужой вере и чужим обычаям.

В том мире, где он жил, пока не очутился здесь, тлинкиты были хоть и малочисленны, но