Убить Хрущева! Книга 1 - Георгий Савицкий

* * *

Между тем, желудок напомнил Владу, что пора бы от высоких политических эмпирей спуститься на грешную землю. Ведь полдня у него и крошки хлеба во рту не было. Голод все сильнее напоминал о себе. Так что следовало озаботиться делами насущными. И в первую очередь, обустройством быта. Но вот незадача: будущий убийца Хрущева подготовился из рук вон плохо — прихватил с собой только пачку советских купюр разного достоинства. При ближайшем рассмотрении монеты и банкноты ценой в небольшое состояние в карманах Владислава оказались пустышкой. Оказалось, что они выпущены ПОСЛЕ денежной реформы 1961 года. А вот этого молодой человек не учел! В итоге, «старые-новые» рубли пришлось сжечь, а металлическую мелочь — выбросить. Так что масштабную историческую акцию пришлось начинать, имея на руках чуть больше 400 рублей. Сумма в Советском Союзе, конечно, немалая, но и надолго ее не хватит.

Будущий убийца Хрущева все же хоть немного, но подготовился. В его кармане лежал паспорт на имя Владислава Круглова, который он тоже, «прикола ради», самостоятельно изготовил и состарил страницы. Он даже нашел специальные флуоресцирующие в ультрафиолете чернила, которыми сделал соответствующие записи. Вклеил в зеленую книжечку свою невзрачную черно-белую фотографию и сымитировал оттиск печати. Все, как говорится, чин по чину. Будущий убийца Хрущева очень гордился своей находчивостью и действительно высоким — с учетом полиграфических технологий Москвы XXI века, уровнем изготовления фальшивки. Точнее, и не фальшивки даже, ведь в России XXI века такой документ действительно мог считаться только курьезом, розыгрышем.

Вот, только молодой любитель СССР не учел, что к паспорту должны прилагаться и другие документы: студенческий или военный билет, водительские права, аттестат из школы, диплом об окончании института, комсомольский билет и профсоюзная книжка. Все же Советский Союз, впрочем, как и любое другое государство в мире, оставался сильно забюрократизированным.

* * *

Ну, ладно, голод можно утолить. Владислав зашел в ближайшую столовую. На его удивление, еда оказалась сытной и вкусной, а порции — просто огромными! Он взял борщ со сметаной, шницель с картофельным пюре и стакан чая с булочкой. Хлеб и соль в столовой были бесплатными. Будущий убийца Хрущева со вкусом пообедал, отдав за это три шестьдесят две. В общем-то, и на его 400 с небольшим рублей можно довольно сносно жить. Влад блаженно зажмуриться после сытного обеда.

За столиком рядом тоже обедала компания молодых людей, по виду — студентов. Веселые парни и девушки обменивались шутками, о чем-то увлеченно спорили… Вообще Влад заметил, что — действительно, как и говорил их преподаватель по психологии, нравы в 1950–1960 годы отличались относительной легкостью, в СССР это время молодых, время жизненного выбора.

Влад перехватил веселый взгляд девушки из студенческой компании и отсалютовал ей в ответ стаканом чая.

Вскоре он уже стал своим в этом новом для него, уроженца Москвы XXI века, круге общения. Действительно, двое парней и три девушки учились на первом-втором курсе местного политехнического института. В городах, где работали крупные металлургические или машиностроительные заводы, как раз на базе техникумов и создавались такие политехнические институты. Предполагалось, что выпускник — молодой специалист с дипломом, уже будет работать на предприятии, где и проходил практику. Вполне рабочая схема, завязанная не на «престиж», а на функциональность. В послевоенном СССР молодых дипломированных специалистов очень не хватало.

Кира, Света и Таня учились на экономистов, а Толик и Костя — на технологов. Кира и Света — коротко стриженые стройные блондинки в цветастых платьях, на взгляд Влада, несколько старомодных, но исключительно удачно подчеркивающих молодость и женственность юных красоток. Волосы Киры были уложены на манер прически Мэрилин Монро, тогда как у Светы соломенного цвета прическа была сколота заколками. Видимо, девушка считала, что так она выглядит серьезнее и старше. Таня — худощавая брюнетка с длинной черной косой, в которую была вплетена ярко-синяя лента. Ее карие глаза прятались за строгой оправой очков, Девушка предпочла более строгий костюм, который вполне можно назвать деловым: темно-синяя приталенная юбка чуть ниже колен и такого же цвета жакет. Но вот белоснежную блузку дополнял легкомысленный бант с крупной заколкой-брошью. При том что блузка с кружевным воротником скрывала весьма выразительные формы…

Парни тоже хотели казаться старше и строже своих лет, поэтому и предпочли нестареющую классику: костюмы и галстуки.

Одетый в черный кожаный пиджак, фиолетовую рубашку и немнущиеся серые брюки с «вечной» стрелкой Влад казался перед ними столичным франтом. Особенно произвел впечатление на девушек его шейный платок вместо галстука. С таким аксессуаром «убийца Хрущева» казался молодым поэтом, а не будущим политическим террористом.

Кстати, шумная и веселая компания обсуждала не учебу, а стихи молодого и талантливого поэта Евгения Евтушенко. В принципе, для 1955 года увлечение модной литературой стало массовым. Прошли мрачные времена войны и репрессий, их символ — Сталин, умер в 1953 году. И огромная страна едва ли не впервые с «ревущих 1920-х» и стиля Арт-Деко примеряла на себя свободу без ограничений. Цензура, конечно же, оставалась, но испугаешь ли строгими идеологическими запретами молодежь, по определению устремленную в светлое завтра! Вот и советские парни и девушки 1950–1960 годов торопились жить, любить, созидать, познавать этот прекрасный и яростный мир. Более того, у них не оставалось запретов и жестких рамок старшего поколения, которое как раз и жило при Сталине…

Вот и сейчас Таня, поправив очки — для солидности, и откинув на плечо тяжелую черную косу, декламировала наизусть:

Завидую я.

Этого секрета

не раскрывал я раньше никому.

Я знаю, что живет мальчишка где-то,

и очень я завидую ему.

Завидую тому,

как он дерется, —

я не был так бесхитростен и смел.

Завидую тому,

как он смеется, —

я так смеяться в детстве не умел.

Он вечно ходит в ссадинах и шишках, —

я был всегда причесанней, целей.

Все те места, что пропускал я в книжках,

он не пропустит.

Он и тут сильней.

Он будет честен жесткой прямотою,

злу не прощая за его добро,

и там, где я перо бросал:

«Не стоит!» —

он скажет:

«Стоит!» — и возьмет перо.

Он если не развяжет,

так разрубит,

где я ни развяжу,

ни разрублю.

Он, если уж полюбит,

не разлюбит,

а я и полюблю,

да разлюблю.

Я скрою зависть.

Буду улыбаться.

Я притворюсь, как будто я простак:

'Кому-то же ведь надо ошибаться,

кому-то же ведь надо жить не так'.

Но сколько б ни внушал себе я это,

твердя:

«Судьба у каждого своя», —

мне не забыть,