Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Внутри что-то оборвалось — не мысль, не эмоция, просто щёлкнул выключатель где-то глубоко в груди, и адреналин, державший меня на ногах последние двенадцать часов, схлынул разом, как вода из пробитой бочки.

Ноги подкосились.

Я сделал шаг к краю причала, хотел посмотреть вслед стругам, но земля вдруг поплыла под ногами, накренилась, и я почувствовал, как падаю, хотя тело уже не подчинялось мне.

Чьи-то руки подхватили меня — крепкие, знакомые, пахнущие речной водой и рыбой.

— Мирон! — Голос Егорки был встревоженным, почти паническим, он тряс меня за плечо. — Держись! Ты слышишь? Мирон!

Я попытался выпрямиться, оттолкнуть его, сказать, что всё в порядке, но язык не слушался, а тело висело в его руках как мешок с мокрым песком, и я понял, что больше не контролирую ничего.

Колени тряслись, руки висели как плети, в глазах темнело, и я подумал с отстранённым удивлением: я не могу упасть, не сейчас, не при всех. Но тело не слушалось и решило за меня.

— Серапион! — крикнул Егорка, и его голос прозвучал далёко, словно я слышал его сквозь толщу воды. — Серапион, быстро!

Шаги — тяжёлые, быстрые, несколько пар сразу.

Кто-то схватил меня под другую руку, и я узнал хватку Дядьки — широкоплечего, молчаливого старика, от которого пахло дёгтем и табаком.

Потом появился Серапион, и я почувствовал, как его рука легла мне на лоб — горячая, сухая, жёсткая.

— Господи… — выдохнул он, убирая руку и качая головой. — Он горит, у него жар.

Я хотел сказать, что мне холодно, а не жарко, что это не жар, а что-то другое, но губы не двигались, слова застревали где-то в горле.

Серапион убрал руку, и я увидел его лицо — строгое, но в глазах читалось что-то между гневом и беспокойством, как у отца, который застал сына за опасной игрой.

— Довольно, — сказал он властно, голосом, которым не перечат. — Ты себя убил.

Я открыл рот, чтобы возразить, сказать, что нет, что я справился, что мы справились, что Тихон забрал груз и контракт выполнен, но из горла вышел только хрип.

Серапион уже не смотрел на меня — его взгляд скользнул за моё плечо, туда, где у дальней стены монастыря лежала гора оставшейся рыбы, плотва, окуни, лещи, сом, всё, что я выловил в Заводях, всё, что не влезло в заказ Тихона, нетронутое, блестящее под полуденным солнцем.

И я вспомнил.

Паника пробилась сквозь туман в голове, и я дёрнулся, пытаясь вырваться из рук Егорки и Дядьки.

— Рыба… — прохрипел я, цепляясь за рукав Серапиона. — Она… испортится… к ночи… Тары нет…

Голос сорвался, я закашлялся, и во рту появился металлический привкус крови.

Серапион перехватил мой взгляд, и его лицо стало ещё строже.

— Тара нужна для соли, — сказал он медленно, веско, как учитель, объясняющий простую истину упрямому ученику. — А у нас — дым.

Он кивнул на коптильню, из которой всё ещё валил серый дым, густой, пахнущий ольхой и яблоней.

— Рыба подождёт, — продолжил он спокойно, и в его голосе звучала уверенность человека, который видит решение там, где другие видят проблему. — У нас есть коптильня, у нас есть дрова, у нас есть время, а у тебя времени нет.

Я попытался возразить, сказать, что времени мало, что рыба начнёт портиться через несколько часов, что нужно действовать сейчас, но Серапион уже повернулся к Дядьке с тем же властным видом, с которым он говорил с трудниками во время аврала.

— Дядька, возьми мальца, отведите его в келью, где Антип лежал, и пусть пьёт отвар, пока не уснёт, — приказал он, затем посмотрел на меня. — Это приказ игумена.

Дядька кивнул коротко, без слов, как человек, привыкший подчиняться, и подхватил меня под локоть с одной стороны, а Егорка метнулся к другой, выдохнув: «Я помогу!»

Они повели меня прочь от причала, и я попытался сопротивляться, упереться ногами, но тело не слушалось — ноги волочились по земле, будто чужие, и я мог только смотреть, как двор живёт своей жизнью вокруг нас.

Трудники у столов потрошили рыбу — ножи мелькали, чешуя летела, кто-то смеялся, кто-то ругался, работа шла своим чередом, как часовой механизм.

Ребята Гришки таскали дрова вязанку за вязанкой, складывая их у коптильни ровными рядами, а Агапит стоял у дверцы коптильни, подбрасывая щепу, и дым валил ровный, серый, правильный.

Конвейер работает без меня, они справляются, система, которую я построил, живёт сама по себе.

Внутри сжалось странное чувство, похожее на облегчение и тревогу одновременно.

Я оглянулся через плечо и увидел Серапиона, стоящего у края причала и в речную даль. Его силуэт на фоне реки был прямым, несгибаемым, как мачта корабля в шторм.

Он не смотрел на меня — он смотрел на реку, и в этом взгляде я прочитал что-то, чего не понимал — заботу, смешанную с чем-то похожим на печаль.

Дядька и Егорка тащили меня через двор, мимо трапезной, мимо колодца, к дальнему крылу монастыря, где располагались кельи для гостей и больных, в том числе та, где лежал Антип.

Я помнил её смутно — маленькая, тёмная, с узким окошком под потолком и жёсткой койкой у стены.

Дверь скрипнула, когда Дядька толкнул её плечом, и меня втащили внутрь, где запах ударил сразу — сухие травы, что-то горьковатое, застоявшийся воздух.

Меня уложили на койку, и деревянная рама жёстко упёрлась в спину.

— Лежи, не дёргайся, — сказал Дядька хрипло, первый раз за всё время произнося что-то большее, чем кивок.

Он вышел, оставив меня с Егоркой, который присел на край койки, его лицо было встревоженным, глаза красными от усталости.

— Мирон, — начал он тихо, подбирая слова. — Ты… ты правда в порядке?

Я попытался усмехнуться, но получилась только гримаса.

— Нормально, просто устал, — прохрипел я.

— Устал, — повторил Егорка, и в его голосе прозвучало что-то между смехом и злостью. — Ты чуть не умер, Мирон, ты видел себя? Кровь, ты весь был в крови.

Я коснулся лица и почувствовал под носом что-то твёрдое — корочку засохшей крови, и память вернулась: последний заход в Заводях, видение, вспыхнувшее белой болью, кровь, хлынувшая из носа.

Да, я помню, я заплатил цену, но мы справились.