Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Они разобрали гору мусора за одну ночь. Выбрали только нужное. Загрузили две лодки так плотно, что те чуть не утонули.

Ради одного двух гривен на всех.

Нет.

Не ради медняков.

Ради того, чтобы доказать — они могут.

Я достал две гривны. Тихо положил его на край лодки — так, чтобы Гришка увидел, когда проснётся.

Потом добавил ещё одну.

Три гривны. Вместо двух.

Они заслужили.

Егорка, стоявший рядом, присвистнул тихо.

— Ты чего?

— Они работали как взрослые, — ответил я. — Платить буду как взрослым.

Егорка кивнул. Ничего не сказал.

Но по его лицу я понял — он запомнит.

Дрова были.

Теперь — за работу.

Челн скользил по воде почти бесшумно, только всплеск вёсел нарушал ночную тишину — мерный, ритмичный, как дыхание самой реки. Егорка грёб, не напрягаясь, его движения были отточены годами, и лодка летела вперёд, словно живая.

Я сидел на носу и смотрел вперёд, вглядываясь в темноту.

Река меняла характер — берега расступались, слева тянулись заросли камыша, высокие и шуршащие, справа ивы склонились над водой так низко, что их ветви почти касались поверхности. Течение замедлялось, вода становилась вялой, густой, будто нехотя текущей куда-то вперёд.

Тихие Заводи.

Это место я помнил смутно — Мирон был здесь пару раз, давно, ещё мальчишкой, с отцом. Отец говорил тогда: «Тут рыба прячется, крупная, но её не достать — коряги, мель, течение слабое, сети рвутся».

Глеб таких мест не знал — в его памяти был Финский залив, глубокий, с сильным течением, с эхолотом и GPS.

Здесь не было ни того, ни другого.

Здесь была только вода. И моя рука.

— Вот, — сказал Егорка тихо, замедляя греблю.

Я поднял голову.

Впереди открылась излучина, и вода здесь была совсем другой — не быстрой, как на стрежне, а вялой, почти стоячей, покрытой белым плотным туманом. Берега сжимались — справа торчало упавшее дерево, наполовину погружённое в воду, слева тянулись заросли осоки, тёмные и густые.

— Здесь рыба? — спросил Егорка, оглядываясь.

— Должна быть, — ответил я.

Он причалил к берегу, и я вылез, чувствуя, как ноги утонули в мягком иле по щиколотку. Запах был тяжёлый — тина, гниющие листья, что-то сладковатое и застоялое.

Егорка вытащил снасть — старую сеть из монастырского сарая — закинул, и мы подождали, глядя на воду. Вытащили.

Пусто.

Егорка нахмурился:

— Может, она ушла?

— Нет, — я покачал головой. — Она здесь.

— Откуда знаешь?

Я не ответил.

Потому что я помню. Отец показывал мне это место, говорил: «Видишь коряги? Там — лещ, крупный, он прячется в тени».

Но память — это не факт, не гарантия.

Я должен был проверить.

Я присел на корточки у воды, опустил руку, коснулся поверхности ладонью — холодная, тихая, почти неподвижная.

Я закрыл глаза.

Покажи мне.

Сначала — ничего, только темнота и тишина.

Потом что-то щёлкнуло внутри головы, как выключатель.

И река вспыхнула.

Видение.

Не глазами, не ушами — другим чувством, которого у Глеба не было, которое принадлежало только Мирону.

Вода стала картой, развернувшейся в моём сознании, — я видел воду не как жидкость, а как структуру, течения, слои, температуру, плотность.

И я видел жизнь.

Маленькие вспышки снующих стайками мальков, тусклые тени водорослей, покачивающихся на слабом течении.

И — вот оно.

Под корягой лежало большое пятно, не яркое, серебристо-серое, но плотное, тяжёлое.

Лещ.

Нет — несколько лещей, целый косяк.

Я открыл глаза, резко выдернув руку из воды.

Боль ударила сразу — виски сдавило, как тисками, перед глазами поплыло, и я зажмурился, сжав челюсти.

Цена. Всегда есть цена.

— Мирон? — Егорка схватил меня за плечо. — Ты чего?

— Нормально, — выдавил я сквозь зубы. — Кидай снасть. Левее. Под коряги.

— Там зацепится…

— Кидай!

Он кинул.

Мы подождали — десять счётов, двадцать, вытащили.

Сеть была тяжёлой.

В ней билась рыба.

Егорка ахнул:

— Мать честная…

Три леща, каждый с ладонь, нет — больше, с две ладони, крупные, жирные, серебристые, отчаянно бьющиеся в сети.

Я смотрел на них и чувствовал, как головная боль медленно отступает, не уходит, просто притупляется, становится терпимой.

— Ещё, — сказал я.

Егорка посмотрел на меня:

— Мирон… Этого хватит на…

— Нам нужно тридцать бочек. — Я перебил его. — Это — на три, может, на четыре. — Я выпрямился, пошатнулся. — Ещё.

Он молчал секунду, потом кивнул.

Мы поплыли дальше.

Второй заход.

Новое место — залив у излучины, где вода была ещё более тихой, почти болотом, с густой ряской на поверхности.

Я снова опустил руку, закрыл глаза.

Покажи.

Вспышка.

Карта развернулась, и я видел дно — илистое, неровное, заросшее водорослями, густыми и спутанными.

И видел их — окуни, стая маленьких огоньков, снующих туда-сюда между корягами.

Я открыл глаза.

Боль была сильнее, виски пульсировали, во рту пересохло.

— Там, — хрипло сказал я. — У водорослей. Кидай.

Егорка кинул, мы вытащили сеть — окуни, десятка полтора, мелкие, но годные.

— Ещё, — повторил я.

Егорка посмотрел на меня долго:

— Ты бледный.

— Ещё.

Третий заход.

Я уже не помнил точно, где мы были — вода, камыши, темнота, всё сливалось в одно.

Рука в воде, холод, видение — вспышка и боль, сильнее, острее.

Я видел карту, но она была размытой, нечёткой, словно через грязное стекло.

Там. Под тем берегом.

— Кидай…

Мы вытащили плотву, много, и Егорка складывал её в лодку, пока я сидел, обхватив голову руками.

Хватит. Нет. Ещё.

Четвёртый.

Я едва держался, опуская руку в воду и чуть не теряя сознание.

Карта вспыхнула — и погасла, слишком быстро, но я успел увидеть.

Там. Большое. Золотое.

— Егор, — прохрипел я. — Видишь… корягу? Кидай… туда…

Он кинул, мы вытащили.

В сети билась рыба — крупная, очень крупная.

Сом.

Егорка присвистнул:

— Это ж…

Я не услышал остального — у меня потемнело в глазах.

Пятый.

Я не помнил этот заход — помнил только воду, холод, боль, пронзающую насквозь.

Карта не появлялась, я заставлял её, изо всех сил, как будто пытался разжать стальной кулак голыми руками.

Вспышка на секунду.

Там.

— … Егор…

— Мирон, хватит!

— … там…

Он кинул, мы вытащили что-то, не помню что.

Я сполз на дно лодки.

Шестой.

Или седьмой, я сбился со счёта.

Егорка тряс меня за плечо:

— Мирон! Очнись!

Я открыл глаза,